Кстати, о помянутых слабостях. Они, конечно, никого не красят, хотя сами иногда и скрашивают жизнь. Вопрос «Сколько человек пьет?» гораздо менее важен, чем вопрос «Зачем он пьет?». Если человек, сколько бы он ни выпил, не допускает даже мысли не выйти на работу – употребление и даже злоупотребление алкоголем долго может быть терпимо как неизбежная компонента культуры. Но когда в воздухе ощущается дыхание свободы, когда уже не левые интеллектуалы, а публика самая бесхитростная начинает догадываться, что в этом мире и впрямь все позволено, тогда наркотики (а алкоголь один из самых опасных наркотиков) мгновенно добивают то, что могло бы еще похварывать много десятилетий.

Когда человек приходит к убеждению, что его права абсолютны, а обязанности условны и относительны, когда все учителя жизни – от пророков гуманизма до порно-листков – дуют ему в уши, что все должно служить ему и только он ничему служить не должен – его счастье (его удовольствия) и есть цель мироздания! – тогда он оказывается совершенно беззащитен перед жизнью, которая всегда будет требовать труда и труда, терпения и терпения: наш эгоизм желает, чтобы все служило нам, но смыслом наполняет нашу жизнь только то, чему служим мы.

Я имею серьезное подозрение, что надвинувшаяся на мир наркотическая чума есть закономерное завершение мастурбационных тенденций европейской культуры. В давние времена, когда никому и в голову не приходило, что человек может быть свободен от обязанностей перед родом, племенем, государством, Богом, культурой (тоже не помышлявшей, что цель ее – она сама), – в те эпохи боевые песни исполнялись не только для того, чтобы прийти в воинственное расположение духа и отправиться спать: их пели, чтобы воевать. Любовной лирикой упивались, чтобы любить, а вольнолюбивой – чтобы бунтовать. Но вот освобожденную от оков человеческую личность ее собственные переживания стали занимать гораздо сильнее, чем события внешнего мира, – ценности деяния начали оттесняться ценностями переживания, всякое реальное дело стало превращаться в обузу.

Та же любовь – она, конечно, штука приятная, можно даже сказать, захватывающая. Но – столько хлопот, риск унижения… Да и в случае успеха новые обязанности – защитника, кормильца, – спокойнее оставить от любви один секс. Впрочем, и секс налагает какие-то путы: хоть на полчаса ублажить и партнера, еще спокойнее перейти на мастурбацию – как и наше искусство, служить себе лишь самому. Однако и мастурбация требует каких-то усилий, специфической готовности – ну так сделаем укол и будем иметь все сразу и без хлопот.

Алкоголизмом обычно называют физическую привязанность к алкоголю. Но ведь диабетик тоже ничуть не слабее привязан к инсулину – оставаясь при этом слесарем, учителем, министром… Алкоголиком человека делает не количество потребляемого алкоголя, а цель, с которой он пьет. Если он засаживает стакан водки, чтобы идти разгружать баржу, – это вредно для здоровья, и только. Если он за бутылкой обсуждает финансовые проекты – это, возможно, вредит их качеству, и только. Но если он пьет, чтобы больше ничего не делать и больше ничем не интересоваться, – вот это уже алкоголизм.

Пить можно для того, чтобы жить с большим – пускай вульгарным – вкусом, и можно пить для того, чтобы не жить, чтобы спрятаться от жизни.

Сегодня слово «тоталитаризм» звучит неизмеримо более устрашающе, чем вчера слово «мещанство». И за дело: это ужасно, когда общественное целое поглощает личность, когда культ поступка стирает в ничто внутренний мир человека. Но когда происходит обратное, когда переживание пожирает дело, а прихоть – долг, это менее впечатляюще, но не менее ужасно. Не только для общества, для личности тоже – посетите клинику, где «переламываются» наркоманы, побеседуйте с их близкими, загляните в кризисное отделение, куда свозят оставшихся в живых самоубийц.