В борьбе с этим вечным возвращением посконной, кондовой и сермяжной магии, мне кажется, наука вполне могла бы заключить оборонительный, да и наступательный союз с наиболее рациональными церковными иерархами, если таковые найдутся. По крайней мере, Южнокорейская пресвитерианская церковь полностью принимает все научные открытия и разве лишь позволяет себе интерпретировать их приемлемым для себя образом: скажем, шесть дней творения надо понимать иносказательно – и волки научного скепсиса сыты, и овцы религиозного утешения целы.

В результате из традиционного буддизма и конфуцианства в Республике Корее сегодня переходят в христианство самые молодые, образованные и предприимчивые – мощная экзистенциальная защита, защита от чувства мизерности и бессилия в безбрежном и безбожном космосе, не разрушается научной рациональностью. И, что особенно важно, не требует при этом шарлатанских чудес.

Может быть, этот слабый свет с Востока еще и какой-то лучик света в обступающем темном царстве?

Я не знаю, есть ли в нынешней церкви силы, готовые сотрудничать с научной рациональностью, не стараясь подчинить ее. Не знаю также, готов ли научный скепсис сотрудничать с верой, не претендующей творить чудеса на каждом шагу, но – в необходимости противостоять наплыву той иррациональности, которая не желает знать никаких берегов, наука и религия вполне могли бы протянуть друг другу руку, отложив свои распри до лучших времен, когда наводнение колдовства хотя бы временно отступит (окончательное его отступление невозможно, покуда человек остается существом, чье главное свойство вовсе не разум, но фантазия). Меня немножко ободрил один подающий надежды юный физик, который, прочитав эту статью, прислал мне такое письмо: «Я довольно давно ощущаю, что главные враги науки вообще и меня лично – это люди, всерьез считающие, что человеческое счастье – это покупка нового айпада или нового автомобиля. И, напротив, в людях, верящих, что душа важнее, чем тело, я вижу своих союзников, даже если они верят в это как-то иначе, чем я (и не пытаются мне запретить верить по-своему)».

Мне тоже кажется, что у науки два главных врага: не желающая знать никаких границ рациональность, презирающая все даруемые фантазией душевные переживания, и не желающая знать никаких границ иррациональность, признающая за истину любые химеры, лишь бы они несли хоть минутное утешение. Если утешительные фантазии по уходящей традиции уподобить опиуму, то последнюю стихию можно сравнить с разгулом наркомании – миру необходимо отыскать тесные врата меж гибельной трезвостью и гибельным опьянением.

Ствол и семя

С незапамятных времен за человеческое сердце борются двое могущественных соперников – государство и семья. Они оба требуют от человека любви и временами очень серьезных жертв; они оба ревнуют его друг к другу; но поскольку государство физически неизмеримо сильнее, то в периоды обострения этой ревности страстные государственники начинают требовать крутых мер, чтобы разрушить или хотя бы дискредитировать семью как источник всяческого мещанства и хранилище дремучих предрассудков, а либералы в ответ принимаются с удесятеренной страстью воспевать достоинства и достижения семейной жизни в противовес бессмысленной тирании государства. В глубине же души и та и другая страсть стремится обладать предметом своего вожделения безраздельно.

И, разумеется, каждая из них призывает себе на помощь науку.

В начале шестидесятых известный социолог Дж. Коулмен попытался определить, какие факторы определяют уровень интеллектуального развития школьника. После обследования шестисот тысяч учащихся и четырех тысяч крупных школ исследователь пришел к выводу, что для ребенка из хорошей семьи параметры школы (расходы на одного учащегося, наличие лабораторий, качество библиотек, образование учителей) не имеют почти никакого значения – все определяет семья.