Но что хуже всего – благородное нежелание уступить в коммунальной сваре однажды может взорваться всеобщим самоубийством. И тогда никакие локальные коммунальные победы никого ни от чего не защитят. Где бы ни расставить ракеты и радары, куда бы ни втиснуть военные базы, чью бы и куда бы ни посадить липовую марионетку, ядерная зима накроет всех, и живые будут завидовать мертвым.

Очень бы хотелось надеяться, что очередной украинский Чернобыль, уж если ему, увы, все равно рок судил случиться, в конце концов ввергнет в ужас претендующих на рациональность Голиафов, забывших о том, что на весах лежит не преобладание в том или ином региональном конфликте, а без преувеличений существование человечества. Миру нужен кто-то, кто бы его как следует напугал, но при этом оставил в живых. Чтобы он вспомнил, что играет со смертью, и это не случилось бы слишком поздно.

Только хотел наконец перевести дух, как вдруг наткнулся на давно, оказывается, не новую новость: в центре Москвы избит Виктор Шендерович. И сразу все перекрыто одним желанием – защитить, отомстить!.. Что особенно обидно – было бы из-за чего страдать! Ведь не только слезинки ребенка не стоят обличения и прозрения бедного Шендеровича, но даже и волоска из его бороды, ссадины на его лбу, настолько они дюжинны. Будь он хотя бы уж Генрихом Гейне, чтоб сначала ненавидели, а потом поставили памятник, так нет же, все это типичная политическая текучка, немедленно смываемая новыми потоками подобной же лабуды.

Нет, никого по отдельности защитить не удастся. Остается только помечтать, что при нашей власти, при власти интернационала рациональных, когда мечты о небывалом будут локализованы в искусстве, в науке, в технике, в спорте, – что в этой новой цивилизации все пламенные мстители сами собой угаснут от скуки.

Я понимаю, что человеческая рациональность невозможна – не такими нас создали Бог и история, – но, может быть, возможна хотя бы не слишком опасная сказка о царстве рацио? Достаточно убедительная, чтобы воодушевлять, но недостаточно, чтобы в ее реализации заходить слишком далеко.

Каленый клин

1. Устами младенцев глаголет национальная вражда

Солженицын снова подтвердил, что он крупная личность: каждый раз он делает то, что сам считает нужным и справедливым, предоставляя прочим его обсуждать, осуждать, хвалить и хулить. Хотя, после того как автор «Архипелага ГУЛАГа», не убоявшись истеблишмента тоталитарного, не убоялся истеблишмента и либерального, в его искренности и бесстрашии сомневаться было трудно, но все-таки открыто взяться за русско-еврейскую тему, за этот «каленый клин» (А. И. Солженицын. Двести лет вместе (1795–1995). Часть 1. М.: «Русский путь», 2001. С. 5.)…

Бесстрашию, правда, частенько помогает простодушие. «Смею ожидать, что книга не будет встречена гневом крайних и непримиримых, а наоборот, сослужит взаимному согласию» – что-то очень знакомая интонация… Ах да – примерно этим же слогом писал взбешенному Белинскому о своих «Выбранных местах» Николай Васильевич Гоголь: «В книге моей зародыш примирения всеобщего, а не раздора». Привести к согласию не только «крайних и непримиримых», но даже и тех, кто спокойно и твердо убежден в своей правоте, невозможно ничем. Ибо эти люди ни за что на свете не согласятся утратить важнейшую составляющую райского блаженства – неведение сомнений, покоящееся на принципе «Истина есть то, что я и так знаю». Без лести преданное ядро любой прочной корпорации составляют младенцы – лысые, седовласые, часто дипломированные, нередко орденоносные младенцы, для которых собственная мама – ну, а как иначе? – разумеется же, лучше всех.