|
Я сидел, ужавшись в себя, слушал, как надрываются музыканты, чтоб заглушить шум и ругань в зале, и мне хотелось за всех за нас попросить прощения у милой дирижерши в черненьком фраке, у оркестрантов, так трудно и упорно зарабатывающих свой честный, бедный хлеб, извиниться за всех нас и рассказать, как я в детстве... Но жизнь -- не письмо, в ней постскриптума не бывает. Что из того, что певица, которую я оскорбил когда-то словом, имя ей -- великая Надежда Обухова, -- стала моей самой любимой певицей, что я "исправился" и не раз плакал, слушая ее. Она-то, певица, уж никогда не услышит моего раскаяния, не сможет простить меня. Зато, уже пожилой и седой, я содрогаюсь от каждого хлопка и бряка стула в концертном зале. Меня бьет по морде матерщина в тот момент, когда музыканты изо всех сил, возможностей и таланта своего пытаются передать страдания рано отстрадавшего близорукого юноши в беззащитных кругленьких очках. Он в своей предсмертной симфонии, неоконченной песне своего изболелого сердца, более уже века протягивает руки в зал и с мольбой взывает; "Люди, помогите мне! Помогите!.. Ну если мне помочь не можете, хотя бы себе помогите!.." Больше жизни Мне в детстве повезло. Очень повезло. Литературе обучал меня странный и умный человек. Странный потому, что вел он уроки с нарушением всех педагогических методик и инструкций. Начал он с того, что положил перед собою карманные часы и заставил нас читать вслух из "Хрестоматии". Каждый ученик читал минуту, и через минуту следовал приговор: -- Истукан! До пятого класса дошел, а читать не умеешь! -- Ничего. Для второго класса годен. -- На каком языке говоришь? На русском? Это тебе кажется... -- Что ты читаешь? "Богатыри Невы"? "Богатыри -- не вы!" Значит, не ты, не вон тот, что в носу ковыряет и палец скоро сломит... Ясно? Ни черта не ясно! Чтобы Лермонтова понять -- любить его надо. Любить, как мать, как родину. Сильнее жизни любить. Как любил учитель из Пензенской губернии... И он рассказал. Узнавши о гибели Лермонтова, учитель из глухого пензенского села в одну ночь написал стихотворение "На смерть поэта", а сам пошел после этого и повесился. Позднее я прочитал у Цвейга об авторе "Марсельезы", о гении, вспыхнувшем и погасшем в одну ночь, и вспомнил урок литературы, сердитого нашего учителя и последние слова стихотворения безымянного поэта: В ту ночь свирепо буря бушевала, Ревела на высотах Машука. Казалось, что Россия отпевала Поручика Тенгизского полка. |
