|
Шофер сердито всадил скорость, что-то забормотал, и я без переводчика понял: чего и голову-то морочить? Нужен отель "Рембрандт", так и называй отель "Рембрандт", а то катается... Я показал ему два пальца и он успокоился -- за двойную плату пожалуйста, он готов хоть к отелю, хоть к черту на кулички кого угодно отвезти. Я сковырнул покрышечку шкалика, отпил глоток коньяку, обратившись к шоферу: -- За Мультатули, Царство ему Небесное и память пресветлая. -- Шофер посмотрел на меня подозрительно -- он не понимал, о чем бормочет иностранец. -- Эдвард Деккер. Мультатули! Понимаешь? Назавтра я спросил у журналиста, у русской переводчицы, наконец, у своего издателя о Мультатули, об Эдварде Деккере -- замечательном путешественнике и писателе -- никто ничего не знал и не слышал о человеке редчайшей судьбы и даже о памятнике ему, найденном мною ночью в глубинах старого Амстердама, никто ничего внятно сказать не мог. В последующие дни мне предстояло открыть маленькую, ухоженную страну, погруженную в сытое равнодушие ко всему, что не касалось домашнего очага, семейного благополучия, своего кормного корыта, в том числе и истории своей. Аве Мария Поет, страдая. А если б не было на земле страдания? Что стало бы с художником, певцом, сочинителем, композитором, да и просто с человеком? Страдание, ставши массовой болезнью, опростится, сделается привычным недугом, примет, да уже и принимает неожиданные формы, многие люди на земле ныне охотно страдают чужим страданием, как своим. Но певец, небесами посланный, Богом нам дарованный, поет мою душу и моей душою, А я чем страдаю? Его страданием? Нет, страдать небесно, возвышенно я не научился, но сострадать, слава Богу, дорос... Страдание -- высшее проявление человеческой души, материя, раскаленная до последнего градуса -- еще искорка, еще зга, еще чуть-чуть огня -- и душа испепелится, сердце разорвет в клочья загадочная, странная и страшная сила. Песню же человек перенял у ветра, у птицы, у шумной волны. Но мы привыкли думать: у певца и художника силы от небес, от высочайшего света, и страдание певца "не такое", как у нас, оно "красивше", оно целительно, свято, оно не земное и потому бессмертное. В районную больницу, прямо от горячей домны привезли обожженного горнового. Больно ему было и жутко, как всякому попавшему в беду, израненному человеку. Он глушил боль в себе, терпел и по русской, по крестьянской еще привычке, извинялся, что вот грязен, закопчен, все "простыни и салфетки испатрал"... "У нас работа тоже грязная", -- сказал хирург, успокаивая больного. |
