— Бы сказали, что Борджия манипулировал законами и системой. Как?

— Так же, как он манипулирует Фолеттой, которого штат назначил моим надзирателем. Пьер Борджия награждает за верность, но боже вас упаси попасть в его черный список. Судья, который вынес мне приговор, стал членом Федерального верховного суда, и это произошло всего через три месяца после его решения о признании меня невменяемым в отношении совершенного преступления. Наш добрый доктор вскоре стал директором этой клиники, каким-то образом умудрившись обскакать больше дюжины куда более квалифицированных кандидатов.

Казалось, эти темные глаза смотрят ей прямо в душу, читая ее мысли.

— Я могу сказать, о чем вы сейчас думаете, Доминика. Вы думаете, что я одержимый манией шизофреник с параноидальным психозом.

— Я этого не говорила. А что со вторым инцидентом? Вы же не станете отрицать, что жестоко расправились с охранником?

Мик поднял на нее глаза, отчего она сразу потеряла уверенность.

— Роберт Григгс был больше садистом, чем гомосексуалистом, и собирался совершить то, что вы диагностировали как акт изнасилования, продиктованный маниакальной страстью к жестокости. Фолетта специально назначил его в ночную смену за месяц до первой экспертизы относительно моей вменяемости. Старина Григгси обычно делал обход во втором часу ночи.

Доминика почувствовала, как участился ее пульс.

— Под наблюдением содержалось тридцать пациентов, каждый из которых спал, прикованный за запястье и лодыжку к центру кровати. Однажды Григгс явился на смену пьяным. Он искал именно меня. Думаю, он решил, что я могу стать неплохим дополнением к его гарему. Для начала он решил слегка разработать меня, засунув ручку метлы…

— Прекратите! А где были другие охранники?

— Охранником был Григгс. Поскольку я ничего не мог сделать, я начал уговаривать его, убеждать, что он получит куда больше удовольствия, если обе мои ноги будут свободны. Этот тупой ублюдок расстегнул цепь на моей лодыжке. Я не буду утомлять вас деталями того, что произошло потом…

— Я слышала: вы раздавили ему яйца. Просто продолжайте.

— Я мог убить его, но не сделал этого. Я не убийца.

— И за это вас приговорили к пожизненному пребыванию в клинике?

Мик кивнул.

— Одиннадцать лет в объятьях железобетонной мамочки. Здесь жестко и холодно, зато мамочка всегда рядом. Теперь ваша очередь рассказывать. Сколько вам было лет, когда кузен изнасиловал вас?

— Простите, но мне непросто обсуждать с вами эту тему.

— Поскольку вы психиатр, а я псих?

— Нет, то есть да. Потому что я ваш врач, а вы мой пациент.

— А разве между нами такая уж большая разница? Думаете, ассистенты Розенхана смогли бы без колебаний определить, кому из нас надлежит находиться в этой камере?

Он снова привалился спиной к стене.

— Могу я называть вас Дом?

— Да.

— Дом, заключение в одиночной камере не может не повлиять на человека. Я отдаю себе отчет в том, что у меня сенсорное голодание и я могу даже немного пугать вас, но я так же нормален, как вы, Фолетта или тот охранник, что стоит на посту у двери. Что мне сделать, чтобы убедить вас в этом?

— Вам нужно убеждать не меня, а доктора Фолетту.

— Я уже сказал вам, Фолетта работает на Борджию, а Борджия никогда не позволит мне выйти отсюда.

— Я могу поговорить с ним. Убедить его предоставить вам те же права и привилегии, что и остальным пациентам.