Что до «Бильдерберга», о нем в газетах даже не упоминалось. Однако Франсуа выяснил, что подозрительных членов одного за другим арестовали, но пресса обошла эти события молчанием. Впрочем, пресса никогда не говорит о «Бильдерберге». Никогда.

И разумеется, нигде не поднимался вопрос о Йорденском камне или зашифрованном послании Христа. Дело будто бы объяснялось неким конфликтом интересов между «Акта Фидеи» и моим отцом, а также отцом Клэр Борелла. Суть этого конфликта так и не была раскрыта.

Послание Иисуса. Недостающий им ключ.

Все это они рассказывали мне поочередно. Эстелла с ее нежным голосом, с младенцем во чреве. Франсуа, верный друг. Баджи, который столько раз спасал меня от смерти. Люси, малышка Люси, говорившая со мной, как со старшим братом, и проводившая рядом долгие часы, держа меня за руку. Все разговаривали со мной, умоляли вернуться, но я ни на что не реагировал. Ничем не интересовался. Я потерял родителей, а теперь потерял первую и единственную женщину, которую по‑настоящему любил. И не находил больше опоры, чтобы уцепиться за жизнь.

Клэр Борелла говорила, что мой долг перед нашими отцами – завершить расследование. У меня в руках были все элементы головоломки. Но я на это плевать хотел. Послание Иисуса не вернет мне Софи. Этого Клэр понять не могла.

Мало‑помалу мои друзья потеряли надежду. Клэр Борелла покинула дом Шевалье. Продав большую квартиру своего отца, она переехала в однокомнатную в том же районе и вернулась к своей привычной жизни.

Что до Франсуа и Эстеллы, то они почти забыли о моем существовании. Я превратился в деталь интерьера. Порой они пытались заговорить со мной, но было видно, что сами не верят в успех своей попытки.

Баджи вновь занялся делами своего охранного предприятия.

А вот Жаклин не торопилась возвращаться в Англию. Только она со мной никогда не заговаривала. Наверное, понимала, что это бесполезно. Или же боль ее равнялась моей. Раз в неделю она приходила к Шевалье, садилась возле меня и наливала себе виски. Я слышал, как она пьет, поигрывает кристалликами льда в бокале, вздыхает, но при этом никогда не смотрел в ее сторону.

И все же в один прекрасный день я вынырнул на поверхность.

Это был такой же день, как все прочие. Глаза мои, выжженные слезами, почти не открывались. Я полулежал в кресле. Свесив руки до пола, где валялась пустая бутылка. Прошел уже месяц. Может быть, больше. За окнами наливалось яркими красками лето, неспособное прорваться сквозь мое безразличие. Лета было мало, чтобы я преодолел свое оцепенение. Мне даже жара не досаждала. Только хотелось пить.

Около четырех часов, когда июньское солнце с трудом пробивалось сквозь ставни, которые я не удосужился открыть, в дом Шевалье позвонила Люси.

Обычно она узнавала новости от Эстеллы. Но на сей раз попросила позвать к телефону меня. Хотя прекрасно знала, что я по‑прежнему не раскрываю рта, не желаю отречься от немоты. Франсуа, занятый своими политическими делами, отсутствовал, и я проводил дни в обществе Эстеллы, которая по иронии судьбы в свой декретный отпуск нянчилась со мной.

Эстелла подошла ко мне и приложила трубку к моему уху, ни на что особенно не надеясь. Я даже не шелохнулся.

– Дамьен, – начала Люси решительным тоном, – это Сфинкс. Через час, если вы не подымете свою толстую задницу с этого сучьего кресла, я расшифрую послание без вас.

Ее голос долго отдавался у меня в голове. Словно ему нужно было проделать длинный путь, прежде чем достичь цели. Но каким‑то чудом сообщение все же проникло в мой разум.