Мы были друзьями, единственными людьми во Вселенной, кто его хот как-то понимал. Мы даже девушек ему фактически сами выбирали, а он всегда спрашивал у нас совета. Мы сами одобрили Хетану, с которой они встречались потом больше трех лет. Последний год она постоянно жила у него. Я там больше не появлялась, и когда Хетана перебралась к нему жить, мы фактически перестали общаться. Дружба закончилась.

А вот номер его телефона я помню до сих пор. Наизусть помню, ночью разбуди — сразу отвечу. Только по нему я не звоню уже больше года: прошлого не вернуть, но нельзя же забывать старых друзей. Хотя, к чему ворошить старое? Прошлое не вернуть, и от этого мне грустно. Очень грустно и одиноко. Я тогда только и надеялась, что на крестины они меня позвать все-таки не забудут.

Больше я с Максом и с Кристиной не встречалась. Да и с Хетаной тоже. Она ударилась в сатанизм, а я осталась полуготом. Как-то Макс приглашал меня к себе на ДР. Но я тогда не пошла. Из-за Кристины.

Потом они уже сами перестали меня приглашать и прекратили звонить мне. А когда мне срочно потребовалась их помощь, то бывшие друзья мне наговорили кучу гадостей и отказали. Я упала, больно ударилась и умоляла, чтобы кто-нибудь из них меня подобрал и довез до дома. Я была на них зла так за это предательство, что с ужасающими проклятиями отключила трубку и стерла их всех их своей записной книжки. Но не из собственной памяти.

Макс вместе с Кристиной погибли недавно в Москве в автомобильной аварии.

А Хетана сошла с ума и умерла потом через месяц в какой-то питерской психушке.

Диагноз — фебрильная шизофрения.

19. Феликс

Надеясь, что у меня не шизофрения, а что-нибудь полегче, я вошел в кабинет врача.

— К вам можно? Здравствуйте.

— Добрый день, — с интонацией Сергея Петровича Капицы сказал врач, — присаживайтесь. Что вас беспокоит? Расскажите мне, только не торопясь и подробно, что с вами происходит. Не спешите — времени нам хватит.

К невропатологу, а вернее — к психоневропатологу, я попал уже на другой день. Это был пожилой доктор, с добрыми глазами, спокойно смотревшими через сильные линзы очков. Сначала он долго читал мою «историю болезни», изучал анализы и кардиограмму, а затем приступил к допросу.

— Понимаете, у меня чего-то сердце пошаливает, и бывают какие-то странные приступы, — заканчивал я сумбурные объяснения.

— Да? Вот здесь поподробнее, пожалуйста, если можно.

— Ну, иногда, без видимых причин, сердце вдруг дает сбой, на мысли наползает какая-то тьма, сознание как-то меркнет… нет, не меркнет, а приглушается, что ли, а потом возникает сильное сердцебиение и безотчетный страх. Но это — короткий приступ. А бывают приступы большие, когда такие короткие следуют один за другим, в глазах все как-то не так, не темнеет, а наоборот — светлеет, все плоское какое-то, а по периферии зрительного поля — мелькание, да и поле зрения сужается. И ничего не болит. Сердце колотится часто и сильно, как будто сейчас лопнет, и ужас такой — липкий, пещерный, неконтролируемый — полное ощущение, будто все, что-то у меня внутри вот-вот прорвется, и я прям тут и сейчас коньки отброшу. Даже «скорую» вызывал. Они вкололи мне но-шпу и димедрол, дали выпить этот, как его? Валокордин! А потом дали еще какие-то таблетки. Сняли кардиограмму, и врач зафиксировал аритмию. Вот, та самая лена, что я принес.

— И как часто это вас беспокоит?

— Не часто. И не регулярно. Иногда я даже забываю об этом.

— Так. А всё-таки? Приблизительно, с какой частотой?

— Ну, если очень грубо, то мелкие — примерно раз в месяц. Большие приступы не чаще чем раз в полгода, собственно всего два и было… А аритмия бывает периодами.