Север.

Из задумчивости ее выводят крики снизу. Спустя мгновение мозг начинает отделять слова от шума, а еще через секунду переключает языковой режим с японского на тайский. Звуки становятся словами, слова — воплями.

— Всем спокойно!

— Май ао! Нет! Нет-нет-нет!..

— Лечь! Мап лон дияо ни! Лицом вниз!

— Пожалуйста, не надо! Нет-нет-нет!..

— Лежать!

Эмико, склонив голову, внимает перебранке. У нее хороший слух — еще один дар создателей наряду с гладкой кожей и собачьим стремлением служить.

Снова крики. Топот. Треск. По спине пробегает холодок. На девушке только брюки в обтяжку и едва прикрывающий грудь купальник. Остальное — уличное — она приготовила и оставила внизу.

Кричат уже громче. Кто-то страшно вопит — от боли, дикой первобытной боли.

Белые кители. Облава. Накатывает волна адреналина. Нужно успеть уйти с крыши. Эмико подбегает к лестнице и замирает, услышав топот на нижних пролетах.

— Отделение три. Все чисто!

— Фланги?

— Все спокойно!

Она захлопывает дверь, прислоняется к ней спиной, понимает, что попала в ловушку — кители уже на лестнице, — и бежит искать другой выход.

— Проверить крышу!

Эмико замирает на самом краю. В тридцати футах ниже выступает ближайший балкон — часть пентхауса (когда — то жилье в башне считалось роскошным). От вида крохотного пятачка кружится голова: под ним огромная пустота до самой дороги, по которой идут люди размером не больше жучков.

Порыв ветра толкает к самому краю. Эмико взмахивает руками, едва не падает — будто духи воздуха хотят ее убить, — снова смотрит на балкон — нет, невозможно — и бежит обратно, выискивая по пути, чем бы заклинить дверь. Кругом только обломки кирпичей, черепицы, да сохнущее на веревках белье и больше ни… Тут Эмико замечает черенок старой швабры, хватает его, с силой упирает в раму. Петли так проржавели, что дверь прогибается. Черенок из везеролла крепче железа. Морщась, она нажимает еще сильнее.

Надо искать другой вариант — пометавшись, как ополоумевшая крыса, девушка уже закипает изнутри. Жирный красный шар солнца ползет к горизонту, по разбитой крыше протянулись длинные тени, среди которых она кружит в панике. Тут ее взгляд падает на белье: а если спуститься по веревке? Эмико пробует порвать одну — та слишком крепкая, к тому же хорошо привязана, — дергает еще раз…

За спиной от удара вздрагивает дверь. Кто-то, ругнувшись, кричит:

— Открывай!

Снова сильный удар. Распорка пока держит.

Ни с того ни с сего в голове всплывают слова Гендо-самы, говорящего Эмико: «Ты совершенна. Ты идеальна. Ты восхитительна». Вспомнив слова старого мерзавца, она, оскалившись, дергает веревку сильнее, вкладывая в рывок ненависть к этому змею, который любил ее, а потом взял и просто вышвырнул. Веревка режет пальцы, но не поддается. Гендо-сама. Предатель. Вот так она и умрет — идеальная, но обратного билета почему-то недостойная.

«Я сгораю».

Идеальная.

Еще один глухой удар — и дверь трещит. Эмико бросает веревку и снова начинает отчаянно искать другой вариант спасения. Кругом только камни да воздух, будто она в горах, на большой высоте. На идеальной высоте.

Из проема летят куски разбитой петли, дверь немного отходит от косяка. Оглянувшись в последний раз, девушка бежит к краю здания в надежде все-таки найти там какой-нибудь спуск и резко замирает, размахивая руками перед бездной.