— Хорошую нам дали наводку, — тихо замечает она.

Ратана чуть не прыгала от радости, найдя подсказку — рыбных клещей между пальцами ног на третьем теле.

Рыбные клещи — значит, креветочные питомники, а раз питомники, то только те, которым пришлось отправить людей в Бангкок, а отправить могли, только если случился мор. И вот Канья — у плавучего поселения в Тонбури, а ее люди притихли у края насыпи, ждут сигнала.

В бамбуковых домах внизу мерцают редкие свечи. Лает собака.

Вся команда в защитных костюмах. Ратана говорила, что болезнь вряд ли передается от человека к человеку, но рисковать не стоит. Канья отгоняет жужжащего возле уха москита, потуже затягивает капюшон и начинает потеть еще сильнее.

Над прудами слышны голоса — смех целой семьи, уютно собравшейся в своем доме. Даже теперь, как бы тяжело ни приходилось, кто-то еще может смеяться. Кто-то, но не Канья. В ней словно что-то сломалось.

Джайди постоянно говорил, что королевство — счастливая страна, вечно твердил о «Земле улыбок». Вот только Канья не припомнит таких улыбок, как на музейных фотографиях, и думает: может, те, кто жил до Свертывания, притворялись ради хорошего снимка, а сама Национальная галерея лишь для того и нужна, чтобы вгонять ее в тоску? Неужели было время, когда люди улыбались так открыто и бесстрашно?

Она опускает маску.

— Пошли.

Паи дает отряду знак. Солдаты вскакивают, перепрыгивают насыпь, бегут к деревне и окружают ее, как обычно перед поджогом.

Белые кители, когда явились в деревню Каньи, сперва быстро обошли лачуги, держа в руках шипящие и искрящие факелы. Тут все иначе: никаких криков в мегафоны, никаких офицеров, которые, пока оранжевое пламя охватывает стены из бамбука и везеролла, по колено в воде оттаскивают вопящих людей от домов.

Генерал Прача велел провести операцию без шума. Подписывая отказ на карантин, он сказал:

— Джайди устроил бы переполох, но у нас не хватает сил и змеиное гнездо, то есть Торговлю, теребить, и это дело улаживать. Еще повернут против нас. Так что действуйте тихо.

— Хорошо, работаем без шума.

Яростным лаем заходится собака. Когда отряд подходит ближе, ей начинают вторить другие. Несколько местных выглядывают на веранды, смотрят в темноту, замечают белые пятна защитных костюмов, кричат домашним. Кители припускают быстрее.

Рядом садится Джайди и смотрит на бегущих.

— Прача говорит, что я как мегадонт — прихожу и вытаптываю целое рисовое поле.

Канья не обращает на него внимания, но капитан не умолкает.

— Видела бы ты его в молодости — он же в штаны писал, когда мы еще кадетами участвовали в операциях.

— Перестаньте. Смерть еще не дает вам права так неуважительно о нем говорить.

Ее парни встряхивают химические фонарики, и деревню заливает резкий свет. Местные мечутся, как перепуганные куры, прячут провизию и животных, кто-то пробует обойти оцепление: бежит по воде, ныряет в пруд, хочет выплыть на другой стороне, но там их ждут расставленные Каньей сети, и люди, попав в ловушку, беспомощно колотят ногами посреди грязной ямы с креветками.

— Как ты можешь называть его своим командиром, если мы оба знаем, кому ты на самом деле служишь?

— Замолчите.

— Трудно, наверное, под двумя-то начальниками? Оба ездят на тебе, как на…

— Заткнитесь!

— Что? — вздрагивает Паи.

— Ничего. Так, задумалась.

Помощник смотрит на селян и говорит:

— Думаю, они готовы к вашему появлению.

Канья встает, и все втроем — она, Паи и самодовольно улыбающийся Джайди, хотя его не приглашали, — шагают вниз по насыпи.