«Может, Володя уже привык, но, во всяком случае, он много спокойнее реагирует на все события. А Титу, конечно, все в новинку. К тому же события с девочкой начались практически одновременно с появлением Тита в моей жизни. Дома… Здоровым… Не больным уже… Не в больнице. Все-таки Володино спокойствие меня немного задевает. Почему он так уверен, что все будет нормально? Уверенность сильного человека, что ли? Напрасно… Сильный человек! Как у Пушкина? „Оставь нас, сильный чело…“ Вздор несу. „Оставь нас, гордый человек“. Оставь нас… Интересно, когда чье-то отношение нравится нам, мы говорим: нас трогает… А если оно нам неприятно, мы говорим: задевает нас. Почему?..»

Она и спросила у Тита:

— …почему?

Тит мог рассуждать об этом приблизительно на том же уровне, что и Галя, но тем не менее охотно принялся отвечать:

— Потому что, когда нас это только трогает, мы и говорим — трогает, а если нас вдруг что-нибудь, кто-нибудь заденет, то мы так и реагируем: нас задели!..

Галя рассмеялась, хотя за Титом числились и более удачные ответы, правда, в иной ситуации — не перед трапом в прокуратуру.

— Очень убедительно. Ничего не скажешь. Я смеюсь сейчас, как смеются иногда на поминках. Все же скажи, почему мы говорим так, а не наоборот. Серьезно, а?

— Отвечаю: трогает — что-то ласковое, нежное, просительное, мимолетное, эфемерное, подбадривающее, указывающее движение. Правда? Какая-то трогательная поддержка. — Он улыбнулся и жестом пресек Галину попытку отказаться от юмористического решения задачи. — А задевает — это что-то мимоходом, не глядя, пренебрежительно, оскорбительно, в общем, задевающе. Оттенки… Там мимолетно — здесь мимоходом. Разница ведь…

— Смотри, смотри, Тит! Вон идет дядя той девочки. Который Заявление писал. Тоже сюда идет.

— А он зачем? Еще ему сюда рано ходить.

— А может, крови жаждет? Торопит. Сейчас узнаю. Так не хочется с ним встречаться.

— Я сейчас посмотрю, куда он пойдет. Если в другую комнату, я тебе скажу. Тебе в семнадцатую?

— В семнадцатую. — Галя как-то странно покивала утвердительно головой, одновременно выпячивая нижнюю губу и зажмуривая глаза. — В семнадцатую. — По-видимому, эта мимика обозначала крайнюю, преувеличенную благодарность. Как будто все остальное было обычным, а вот забежать в прокуратуру и подсмотреть за дядькой было уже беспредельным выражением хорошего отношения, которое и трогает ее безмерно.

— Когда он в какой комнате скроется, я тебе скажу.

Галя смотрела ему вслед, словно он уходил в разведку на чужую территорию, в тыл врага, где ему грозят невероятные опасности, и прийти ему оттуда либо с языком, либо…

Не очень ловко он шел по земле, не уверенно, не по-хозяйски. Но, с другой стороны, целеустремленно. Небось легко его не сбить. Встанет и опять пойдет. Впрочем, Галя смотрела на него сейчас не объективным глазом: что бы и как бы она ни видела — ей нравилось все.

И, наверное, благо, что она так думала, что она так видела, что она так чувствовала. И сейчас благо, и все может оказаться во спасение ее души.

Наверное…

— Можешь идти. Он сидит в приемной у районного прокурора, а тебе надо в противоположную сторону.

Сначала Тит сидел не двигаясь, уставясь в какую-то лишь ему видимую точку, и, очевидно, просто размышлял. Кто его знает о чем. Во всяком случае, он не спал. Так продолжалось минут сорок, больше. Потом он встряхнулся, взял с заднего сиденья книгу и стал читать.

Зачитался так, что и не заметил, как подошла Галя и уже открыла дверь.

— Ну?! Что?!

— Поедем.