Спрыгнув с дерева на камни, я не увидела Танцовщицы на нашем обычном месте. Мне стало тревожно и страшно. Когда глаза привыкли к темноте, я увидела, что она уже ждет меня наверху, на стене. Я молнией пронеслась по двору и взобралась наверх — наверное, поставила личный рекорд.

Танцовщица следила за моим приближением. Когда я оказалась рядом, она вдруг преградила мне путь. От неожиданности я потеряла равновесие и упала. Правда, приземлилась я довольно удачно — не зря она два года тренировала меня.

— Что случилось? — прошипела я, вскакивая.

— Ты что, считаешь себя выше своих друзей?

Только тогда я поняла: должно быть, они с Федеро часто говорили обо мне.

— Нет, — ответила я, тяжело дыша. У меня болели ребра.

— Ради тебя кое-кто идет на большой риск. Благодарности от тебя я не жду — во всяком случае, я на твоем месте никого бы не благодарила. Но ты могла бы, по крайней мере, проявлять уважение!

— К кому? К тем, кто идет ради меня на риск, но каждый день приходит и уходит по собственной воле? — Я сплюнула на камни. — Я ведь рабыня, и мне вовсе не жаль, что я не угодила своим хозяевам!

Танцовщица долго молчала, видимо обдумывая мои слова. Они были исполнены гордыни, но, кроме гордыни, у меня ведь ничего не было. Все остальное у меня отняли, меня постоянно обкрадывали.

Наконец она заговорила:

— Я тебе не хозяйка. Как и Федеро… и даже госпожа Тирей.

Глубоко вздохнув, я постаралась успокоиться и не показывать жала, которое пряталось в моей душе.

— Да, мой хозяин — Управляющий. А вы с Федеро подтверждаете его права!

— Девочка, ты ничего не знаешь.

— Да, не знаю. — Я посмотрела на лежащую внизу улицу. Неужели сегодня Танцовщица позволит мне спуститься туда, в город? Боясь, что следующие слова лишат меня единственной возможности убежать, я сказала:

— Я не буду принадлежать ни ему… ни тебе!

Танцовщица взяла меня за руку, в которой я до сих пор сжимала черный лоскут.

— Что ж, тебе решать. Когда захочешь, чтобы я вернулась, покажи мне этот знак.

— Когда я захочу? — тупо повторила я.

— Да, когда захочешь! — Лицо ее скривилось от горечи потери и гнева. — Может быть, я даже приду. А пока спрячь свой черный костюм и иди спать. Какое-то время я не желаю тебя видеть.

По пути вниз я дважды поскользнулась. Тяжелые мысли до такой степени завладели мной, что я так и вернулась в спальню в черной одежде Танцовщицы. Я не сняла и мягких кожаных туфель и перчаток, которые надевала на наши ночные вылазки. Раздевшись, я свернула свой ночной костюм в узел, прокралась в гостиную, взяла там иголку и затолкала узел в подушку, на которой упражнялась в вышивании. Мне предстояло закончить узор из бледных цветов, растущих из сломанной короны.

Следующие несколько недель на сердце у меня было тяжело. Я по-прежнему ежедневно занималась с Танцовщицей, но прежняя теплота наших отношений ушла. Нет, она не отталкивала меня, не требовала, чтобы меня наказали, но и не обнимала и не говорила мне добрых слов. Несколько раз, когда Танцовщица думала, что я занята и ничего не замечаю, я ловила на себе ее пытливый взгляд.

В то время мне казалось, что между нами все кончено. Гордыне, как и выдержке, можно научиться. Но если выдержка в тяжкий миг может отступить, то гордыня, напротив, упорствует и не сдается.

Нет, я не перестала презирать свое будущее, а вместе с ним и подлецов, которые мною командуют. Но я утратила способность отличать друзей от врагов.