— Мне было бы очень приятно съездить к старой миссис Вондэр-Гейзен, — сказала мне матушка, — это одна из наших родственниц, к которой я очень хорошо расположена. С воспоминанием о ней связывается в памяти моей воспоминание об ужасной ночи, проведенной на берегу реки. Я говорила когда-то об этом.

Сказав это, матушка бросила печальный взор на генерала, который ответил ей выразительным взглядом.

— Не худо было бы, Аннекс, — сказал мой отец, — если бы майор посетил могилу бедного Гурта, чтобы узнать, сохранился ли над ней камень. Быть может, памятник и разрушен. Я там не был с 1768 года.

Все это мой отец говорил так тихо, чтобы слов его не могла слышать тетушка Мэри. Но хоть генерал и говорил тихо, однако его подслушал полковник Дирк Фоллок, потому что спустя несколько минут он спросил:

— А что стало с могилой лорда Гове?

— О, колония позаботилась о ней. Ее скрыли, кажется, в церкви святого Петра. Об этом памятнике беспокоиться нечего; но мне хотелось бы узнать о могиле Гурта.

— Сколько перемен произошло в Олбани с тех пор, как мы были там еще в своей молодости, — сказала задумчиво маменька, — скольких нет уже в живых!

— Что ж делать, мой друг? Время уходит, а вместе с собой уводит и нас. Надо благодарить Бога за то, что наше семейство осталось довольно многочисленно после этих долгих и кровавых войн.

На лице матушки выразилось внутреннее волнение; я уверен, что в эту минуту она благодарила Провидение за нашу жизнь.

— Пиши нам как можно чаще, — сказала мне матушка после долгого молчания. — Теперь, в мирное время, все сообщения свободны.

— Говорят, сестрица Аннекс (так называл мою мать полковник Дирк Фоллок, когда из чужих никого не было), говорят, что письма будут доставляться три раза в неделю между Олбани и Нью-Йорком. Как велики, как важны последствия нашей славной победы!

— Но как же будут приходить письма из Равенснеста в Олбани?

— Будут случаи. Мне говорили, что большая толпа янки придет сюда летом, так что доставить могут и они, — сказал я.

— Не слишком доверяйте им! — пробормотал полковник Фоллок, который не очень жаловал их. — Вспомните, как они поступили с некоторыми из наших родственников!

— Да, — сказал мой отец, набивая трубку, — они могли бы показать себя в то время более справедливыми, но кто же в жизни не претерпел от предрассудков? Этого не избежал даже Вашингтон.

— Вот великий человек! — вскричал с жаром полковник Дирк. — Истинно великий человек!

— Никто и не говорил обратного, полковник. Но не прикажете ли что-нибудь передать от вас старому вашему товарищу Эндрю Койемансу? Вот уже год, как он в Мусридже и, наверное, многое успел в работе.

— Да, если не взял только себе в помощники кого-нибудь из янки, — сказал с беспокойством полковник. — Если хоть одна из этих пиявок будет на наших землях, нечего ждать хорошего.

— Будь спокоен! Эндрю не даст промаха, — заметил мой отец.

— Знаю, знаю. Да, кстати, не забудьте, Мордаунт, как только приедете туда, отмерить пятьсот акров хорошей земли для вашей сестры Аннекс и пятьсот для Кэт. Как только вы это выполните, мы с генералом подпишем акт на законное владение этими участками.

— Благодарю, Дирк! — сказал с чувством мой отец. — Я не хочу отказываться от того, что ты так искренне предлагаешь.

— Конечно, эта земля ничего не стоит сейчас, но позже она будет цениться. А ведь надо было бы подарить и Эндрю ферму за все его труды?

— Конечно же! — сказал с живостью мой отец.