Затем воцарилось долгое молчание.

В конце концов его нарушил шепот встревоженного Сильвестре Андухара:

— Сьенфуэгос?..

— Да?

— Что это было?

— На меня напал дикарь.

— Какой еще дикарь?

— Понятия не имею, но, видимо, совсем еще мальчишка: он даже сопротивляться не пытался.

— Ты его убил?

— Надеюсь, что нет.

— И что нам теперь делать?

— Дожидаться рассвета.

— Вот дерьмо!

Остаток ночи тянулся бесконечно долго. Прислушиваясь к каждому шороху, не выпуская из рук оружия, они сидели спина к спине рядом с телом полуголого парнишки, который, казалось, погрузился в глубокий беспробудный сон.

Одного подзатыльника, полученного от человека, когда-то по праву носившего прозвище Силач, оказалось достаточно, чтобы индеец несколько часов не мог поднять головы.

Потом раздался подозрительный шум, и сотне метров от них трижды прозвучал крик совы.

— Сиу... — прошептал андалузец. — Это их клич.

— Ага!

Затянувшееся ожидание продолжилось, но ничего не происходило, пока рассвет не решил прогнать своего извечного врага, темноту.

Он оттеснял ее все дальше на запад, и она уступала место расплывчатым сумеркам, медленно выступали толстые стволы деревьев и стебли побуревшей травы, а затем множество цветов в глубине леса засияли самыми яркими красками.

Лишь теперь они смогли как следует рассмотреть индейца, который и в самом деле оказался не старше десяти-двенадцати лет.

— Земля безумцев! — в ярости пробормотал Сьенфуэгос. — Кому понадобилось это затеять?

— Одному кретину, которому приспичило раньше срока стяжать себе славу великого воина.

— Я чуть не свернул ему шею.

— Христос остановил твою руку.

— Просто счастье, что я не сломал ему шею. А ведь мог!

— Там что-то движется!

Они прислушались, вглядываясь в колышущуюся на ветру массу травы, и вскоре действительно заметили пятерых воинов, осторожно крадущихся сквозь кусты.

Легко, как перышко, Сьенфуэгос поднял мальчика на руки и направился вместе с ним к недалекому берегу реки. Там он опустил свою ношу на песок и вынул огромный нож, прижав острие к шее спящего пленника.

Сильвестре Андухар последовал за ним и встал чуть левее, дожидаясь, пока туземцы выберутся из зарослей.

— Скажи им, что мальчишка пока невредим, но я отрежу ему голову, как только кто-нибудь из них двинется с места, — заявил канарец. — Не в моих обычаях убивать детей, но он напал первым.

Андухар перевел его слова, и туземцы послушно остановились в десяти метрах от них. Казалось, они не только напуганы, но и потрясены видом двух бородатых чужаков, а главное, огромного ножа в руке одного из них.

Очевидно, они никогда прежде не видели такого острого и блестящего оружия.

Индейцы пошептались между собой. Вперед выступил здоровенный детина, больше похожий на медведя, чем на человека. Похоже, он был у них главным.

— Это земля дакотов, и тот, кто без нашего позволения вторгается на нее, должен умереть, — произнес краснокожий. — Таков закон.

— Мы пришли издалека, — ответил Сьенфуэгос. — Мы — мирные путники и надеялись, что нас здесь встретят как друзей, а вместо этого нас попытались убить в ночи.

— Никто не предупредил нас о вашем приходе.

— Мы не встретили никого, кому могли бы об этом сообщить.

— Дым заметно издалека, — заметил гигант. — И мы ни разу не видели белого дыма, который бы говорил о ваших мирных намерениях.

Сильвестре Андухар ненадолго задумался, затем, чтобы потянуть время, перевел канарцу сказанное, после чего без всякого зазрения совести выдал индейцам откровенную ложь:

— Мы пришли из-за моря, где ничего не знают о ваших дымовых сигналах и как ими предупреждать о присутствии путников.