Обнаружив это, вполне естественно было прийти к выводу, что дело не в ошибочных расчетах размеров Земли, а в ошибочности самой теории.

И вот теперь, сидя на огромных валунах в самом сердце плато, по которому несла свои мутные воды река, они совершенно не представляли, где находятся и куда теперь идти, твердо усвоив лишь одно: чертова Земля все-таки плоская.

Вдобавок ко всему, ситуация становилась хуже с каждым днем, ведь если они добрались до конца земли, то здесь приходит конец и ее обитателям, будь то человеческие существа, звери или растения.

15  

С каждым днем они продвигались все медленнее, и не только потому, что путь становился труднее, просто у измученного Сильвестре Андухара совершенно не осталось сил.

Скудная пища, грязная вода, долгие недели пути и удушающая жара превратили мужественного человека, готового до последнего бороться за жизнь, в обессиленного угрюмого типа, который, казалось, в любую минуту мог броситься со скалы вниз, чтобы положить конец мучениям.

— Как же мы далеко от Кадиса! — неустанно повторял он. — Как же мы далеко от нашего мира! Стоило ехать на край Земли, лишь чтобы понять, как хочется вернуться обратно!

Сьенфуэгос изо всех сил старался его убедить идти дальше, но с после долгих дней бесцельного утомительного блуждания его доводы звучали все более тускло и малоубедительно, поскольку он и сам понимал, что впереди их ждет еще много дней, похожих один на другой, изнурительных и безнадежных.

Даже «звездный путь», так верно служивший им до сих пор, здесь оказался совершенно бесполезен — не могло быть и речи о том, чтобы продвигаться в потемках там, где даже днем невозможно было шагу ступить, не рискуя сорваться в пропасть.

— Куда мы идем?

— Не знаю.

— А куда нам следует идти?

— Тоже не знаю.

— В таком случае, какой смысл куда-то идти?

— А такой, что, если останемся здесь, то просто сдохнем, как трусливые шавки, а я родился на свет не для этого.

— А вот я начинаю думать, что родился именно для этого.

— Нет, я постараюсь этого не допустить.

Теперь они отправлялись в путь с первыми лучами рассвета и останавливались на отдых с последними лучами заката, когда жара спадала. Через горы и скалы идти было трудно, продвигались они крайне медленно и порой на протяжении трех дней впереди маячила одна и та же огромная красная скала, точащая вверх, как перст, обвиняющий небо во всех смертных грехах.

Когда поднимался ветер, приходилось останавливаться, поскольку ветер поднимал тучи песка и с такой силой швырял его в лицо, что грозил выцарапать глаза.

— За что? — прямо-таки рыдал Андухар. — Ну почему, Господи? За что нам такое наказание? Чем мы тебя так прогневали?

Канарец пытался ему объяснить, Господа вовсе необязательно оскорблять, чтобы он обрушил на них все мыслимые кары, поскольку, как однажды сказала Ингрид, «Вся беда в том, что Он слишком далек от нас, а потому зачастую не может видеть ни красоты, ни ужаса своих творений».

Невероятную красоту тех мест, куда их забросила судьба, невозможно было даже описать, как невозможно описать ужас, охватывающий при одной мысли о том, как они будут перебираться через горы и сколько времени на это уйдет — если эти горы вообще где-нибудь кончаются.

В то утро, когда они спустились к подножию одной грандиозных колонн почти четырехсотметровой высоты, вырастающей как будто из самых глубин земли, словно ее выталкивала оттуда чья-то чудовищная рука, Сьенфуэгос решил взобраться на вершину скалы, оглядеться и понять, куда же все-таки идти, и велел андалузцу дождаться его возле скопления скал, маячивших впереди — те образовали небольшую пещеру, где можно было отдохнуть в тени.