— Вадим. Уборщик вот нашёл… Сами посмотрите.

На столе — на его столе — поверх аккуратных стопок тетрадей были разложены фотографические карточки. Вадим мельком взглянул на них, и к горлу подступила тошнота.

Девочка, совсем ещё молоденькая. В огромном мешковатом комбинезоне. Лежит на гранитных плитах, нога подвёрнута под неестественно изогнутое тело. Она же — голая, на столе из нержавейки, пустые глаза распахнуты навстречу искусственному свету. — Я не знаю, что это, — выдохнул Вадим.

— Верю, верю, голубчик, — голос директора был приторно-ласковым. — Но сами понимаете, ситуация экстраординарная. Мне пришлось позвонить куда следует.

В глазах потемнело. Вот и всё. Дальше — свет лампы в глаза. Вежливый следователь. Плачущая Надя. Десять или пять лет поселения. Они ведь отмеряют пятилетками, чтобы удобней.

— Что вы, — директор нервно усмехнулся. — Не в Службу. В полицию. То есть гарантировать ничего не могу, если они сочтут нужным… Но надеюсь, это недоразумение разрешится.

2

— Белов? — зачем-то переспросил регистратор, протягивая повестку обратно Вадиму. — В девятый кабинет. К Диане Николаевне.

Господи. К женщине.

Вадим кивнул, стиснул повестку в кулаке, и покорно потрусил по людному коридору. Казалось, его провожают насмешливо-понимающими взглядами даже портреты деятелей на давно не беленых стенах.

Дверь в девятый кабинет — закуток в конце коридора — была распахнута настежь. Из-за вавилонов скоросшивателей тянулся к потолку столбик сигаретного дыма. Осторожно, стараясь не наступить на размётанные по полу листы — то ли мусор до корзины не долетел, то ли что-то нужное упало — Вадим подобрался к столу.

Следовательша оказалась — хуже некуда. Молодая, с худым, злым лицом. В пальцах — сигарета. Светлые волосы коротко подстрижены — видимо, по армейской привычке. Сидит, забросив ногу на ногу, покачивая носком красной туфли на каком-то немыслимом каблуке. И смотрит. И ждёт.

— Доброе утро, — начал Вадим, осторожно присаживаясь на краешек стула. — Мне сказали…

— Скажите, Вадим, вы случаем не танатофил? — она стряхнула пепел в грязную чашку.

— Кто?

— В широком смысле — ценитель прелести увяданья. В узком — голых мёртвых девочек. Если что, уголовно ненаказуемо.

— Мерзость какая, — опешил Вадим. — Господи, да как вы такое подумать-то могли? Я женатый человек!

— Жаль, — серьёзно кивнула следовательша. — Это бы всё очень упростило. Всего-то и дел было бы — найти вашего поставщика фантазий.

— Да я не…

— Поняла уже. Дашу Свирову вы тоже, конечно, не знали. Девочку с фотографий.

— Нет. А кто она?

— Студентка из добровольческой бригады. Неделю как похоронили. Чем-то помогала метростроевцам на Шигарёвской станции, и сорвалась с лесов. Несчастный случай, не подпрыгивайте вы так. Двадцать свидетелей. С девочкой-то всё понятно. А вот с вашими фотокарточками — нет. Вадим, вот скажите: как они перекочевали из архива судебной экспертизы к вам на стол? Хоть какие-то идеи у вас есть?

— Не знаю. Пошутил кто-то, может.

— Славная шутка, — кивнула Диана. — Чья же?

С улицы доносились раздражённые трели трамваев.

Кажется, мой брат восстал из мёртвых и мстит за предательство, отправляя мне сожжённые рукописи и фотографии мёртвых девочек. Да, с полицией после такого заявления проблем не будет.