Филипп посмотрел на нее, понимая, что Митико чего-то не договаривает.

— Тебе это кажется странным? Ведь твой отец жил один все эти годы, с тех пор как умерла твоя мать. Ты что, ревнуешь к этой женщине?

— Я думаю, она беременна, — глаза Митико по-прежнему были опущены долу. Единственный признак потери зрения.

— Поэтому они и женятся? — Филиппу хотелось понять, что ее тревожит.

— Нет, вряд ли. Нет, — Митико была какая-то необыкновенно тихая сегодня. — Моему отцу, по вполне понятным причинам, хочется сыновей. В один прекрасный день его сыновья будут управлять тем, что он создал.

— Сыновья, а не ты, дочь? — осторожно спросил Филипп.

— У меня нет желания идти по его стопам, — вспыхнула Митико. — С чего ты это взял?

— Митико, — ласково произнес Филипп, — в чем дело?

— Я хочу, чтобы ты вошел в меня, — сказала она. — Прямо сейчас.

Она была в каком-то исступлении, неистовстве. Казалось, ее горе иссушило всю нежность, и Митико поглощала Филиппа всем своим существом.

Совершенно изнуренные, они заснули, держа друг друга в объятиях. Когда Филипп пробудился, Митико уже заваривала чай. Он поднялся и сел напротив нее. Она не надела ни верхнего, ни нижнего кимоно, и это было необычно.

— Митико!

— Вот, выпей.

Митико протянула ему чашку. Это была другая чашка, не та, из которой он пил раньше. Гораздо легче, изящней. На зеленом фоне красовалась золотая цапля. В ее клюве трепыхалась черная рыбина; широкие крылья цапли были распростерты. Эту чашку Филипп едва не разбил в ту ночь, когда инсценировал смерть Дзэна Годо. Они договорились, что это будет условный сигнал, который предупредит сидевшую в другой комнате Митико о его прибытии в погруженный во мрак дом.

Филипп увидел, что деревянная шкатулка-киоки открыта. Может, в подарок предназначается чашка? Филипп испытующе посмотрел на Митико.

— Выпей, — сказала она. — Выпей половину чая.

Филипп выпил.

Она подождала, пока он поставит чашку в ее сложенные руки. Затем допила чай. А после этого аккуратно обтерла чашку шелковой тканью и, найдя ощупью деревянную шкатулку, положила в нее чашку. Филипп был прав. Это и есть подарок. Но почему вдруг?

Митико закрыла крышку и придвинула к нему шкатулку.

— Это тебе на память обо мне, — тихо произнесла она. Лицо ее было бледно, оно казалось призрачным отражением, увиденным в зеркале.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я уезжаю, — сказала Митико. — Возвращаюсь к мужу.

— Но почему? Тебе приказал отец? Он что, узнал про нас с тобой?

Митико покачала головой.

— Это мое решение. Мое собственное. Мы оба в браке. Мы должны соблюдать клятвы, важные священные обеты, если мы чтим память наших предков. Порой мы забываем о них. Но не навсегда.

— Не навсегда, — повторил Филипп, и у него упало сердце. — Но порой все-таки забываем. Почему же сейчас мы не можем забыть?

— Это невозможно.

— Митико!

— Ну, зачем еще больше все усложнять? Ты должен согласиться...

— Я не могу!

— Но ты должен! — Ее голос дрожал, она еле сдерживала слезы. — Если я тебе хоть чуточку дорога, ты сейчас оденешься и уйдешь. Немедленно. Молча. И больше меня не увидишь.

Филипп был потрясен.

— Да я что, с ума сошел? Ты хочешь сказать, что я спал и вдруг проснулся? Что между нами больше никогда ничего не было?

— А может быть, наоборот.