Были сумерки, когда Жак, взволнованный, радостный и немного смущённый, пришёл домой. Какую из сестёр он застанет дома?

Ему посчастливилось: Бабетта была одна.

Она стояла у комода в профиль к нему, разбирая стопку глаженого белья. В сумеречном освещении он увидел её задумчиво склонённую голову, нежные черты лица, мягкие линии стройной фигуры.

— Это ты, Жак? — спросила она, сразу узнав его шаги, и повернула к нему лицо. Оно всё светилось радостью.

Путаясь и перебивая сам себя, Жак рассказал ей, как пришёл к тому, что должен отказаться от славы в пользу друга. И по мере того как он говорил, а Бабетта слушала, он понимал, что поступил так, как надо. Но ему хотелось услышать из уст Бабетты, что она его одобряет. И он спросил:

— Может, ты осуждаешь меня?

— Нет! Шарлю дорога́ слава. Без неё он не найдёт пути к сердцу Виолетты. Мы же с тобой оба знаем правду, а она в том, что ты не отступил перед опасностью… и не отступишь! Для меня ты уже давно заслужил право называться Жаком Отважным.

И Бабетта подошла к нему, медленно закинула обе руки ему на плечи и, глядя в глаза, словно желая навеки запечатлеться в его зрачках, поцеловала Жака. Да, поцеловала! Что же можно было к этому ещё прибавить?

Жак, не дыша, не смея пошевелиться, прошептал:

— Бабетта, я люблю тебя!..

…Прошло ещё несколько дней, и от грозных башен Бастилии не осталось и следа. Мусор, щебень, обломки, камни, свезённые в кучи, — вот чем была сейчас заполнена площадь, где недавно стояла страшная тюрьма.

Но для Жака и Шарля так много было связано с этой площадью, что теперь свидания друг другу они назначали именно здесь.

Как-то раз они пришли сюда под вечер, как только спал жар душного июльского дня.

К их радости, они увидели Огюста Адора. Адвокат шёл им навстречу. Под мышкой он держал большую папку, из которой торчали опалённые, надорванные бумаги.

— Господин Адора! Наконец-то я вас вижу! Вы совсем перестали заходить в наш кабинет. Я даже справлялся о вас в конторе господина Карно. И мне сказали, что вы теперь дни и ночи проводите в мэрии, разбирая эти бумаги. — Жак указал на папку, которую держал Адора.

— Ты угадал, Малыш! Много интересного рассказали нам спасённые из огня бумаги. Говорил я, чтобы их не жгли, да, к сожалению, немного опоздал. Вот и эту папку с важными свидетельствами злодеяний, творившихся в Бастилии, я нашёл в бывшем подземелье. Сейчас трудно что-нибудь отыскать в груде камней. Папку совсем было засыпало землёй, но я её всё-таки откопал!

— Господин Адора! Расскажите нам последние новости. Вы ведь знаете больше нашего.

— Новости! Увы, я ничем не могу вас порадовать. Как бы я хотел сообщить вам, что народные представители вняли просьбам, изложенным в многочисленных крестьянских наказах, в том числе в наказе твоей бабушки. Но прошло уже больше двух месяцев с тех пор, как начали заседать Штаты, а потом Национальное и Учредительное собрание, а всё осталось, как было. И повинности крестьяне несут те же и так же тяжело живут.

— Так о чём же говорят представители народа на своих заседаниях?

— О чём? Сначала депутаты занимались вопросом о том, как вести заседания, о том, как голосовать. Затем перешли к вопросу о выработке Конституции.

— А король? — с нетерпением спросил Шарль.

— Король? Пока всё остаётся по-прежнему, власть его ничем не ограничена. Пятнадцатого июля он вышел к представителям Собрания и милостиво прикрепил к своей груди трёхцветную кокарду, дарованную ему народом. К двухцветной кокарде прибавили белую полоску — цвет короля. И народ ликовал, видя такое расположение монарха… Вот пока и всё!

— Так что же будет дальше? — вырвалось у Жака.