Отец Поль говорил, а Жак слушал затаив дыхание. В его голове теснились мысли. «Так вот кого Леон посмел назвать каторжником и убийцей!» Он, Жак, искал своих героев в древней истории, видел их непременно то ли в длинных тогах на площади Римского сената, то ли закованными в латы и в шлемах. А вот, оказывается, рядом тоже был герой, ходил в обычном платье и, может, даже не умер, живёт ещё и сегодня!

— Куда девался Робер после того, как увезли Фирмена, я не знаю, — продолжал отец Поль. — Говорили, что он сперва домогался невесты Фирмена. О ней же слыхал только, что она не соблазнилась ни богатством Робера, ни его знатностью, хоть и была простой белошвейкой. Не надеюсь я, что Фирмен жив, если он попал в Бастилию. Но хотя бы узнать о его судьбе. Бывали случаи, правда редко, когда из Бастилии узников переводили в другие тюрьмы. Их во Франции много. Не очень я верю, что тебе удастся что-нибудь разведать о моём дорогом Фирмене. Но как знать! Может, в лавке твоей тётушки бывают умные люди. Ты мальчик смышлёный, сообразишь сам, с кем можно посоветоваться, а при ком попридержать язык. Я не знаю парижских нравов и обычаев, но, думается мне, в Париже можно договориться с адвокатом или каким-нибудь судейским из тех, что помельче, чтобы он занялся этим делом. Денег, Жак, я не пожалею. Напишешь мне, и я тотчас тебе пришлю.

Отец Поль ласково смотрел на Жака. Вот теперь и с ним приходится расстаться!

А Жак, взволнованный, в смятении, вскочил со стула, на котором сидел, и подошёл вплотную к своему наставнику.

— Как только в Париж приеду, пущусь на поиски Фирмена. Может, вы помните, где он жил? На какой улице?.. И если Фирмена нет в живых, может, ещё жив этот Робер. Всё, что могу, сделаю, чтобы узнать, кто же на самом деле погубил Фирмена! — И Жак сжал кулаки.

— Где жил Фирмен, я хорошо знаю: улица Томб Иссуар, дом двенадцать. Только сомневаюсь, дружок, удастся ли тебе найти там его след. Когда дело касается Бастилии, все становятся глухи и немы…

Кюре мягко опустил ладонь на голову Жака.

— Отправляйся с богом! Учись у тёти книжному делу. Ты ведь такой книгочей, что оно тебе, наверное, придётся по душе. Но не забывай и Таверни. Шли вести бабушке и мне, докажи, что недаром научился выводить буквы так красиво, словно заправский писарь. Об одном тревожусь я, Жак, — тут лицо священника стало очень серьёзным, — боюсь я твоего горячего нрава. Иной раз оно и неплохо, но только… иной раз. В деревне тебя прозвали Задирой… Прозвище-то ведь не очень лестное! — Кюре вопросительно посмотрел на Жака. Тот ничего не ответил, только опустил голову, а уши зарделись ещё пуще. — Помни, Жак, — продолжал отец Поль, — отвага и задор — две разные вещи. Отважным будь всегда, а задирой… Не делай ничего сгоряча. Решать надо, когда кровь утихла, а сердце пусть остаётся горячим и никогда — равнодушным…

Видя, какое впечатление произвели его слова на Жака, кюре ласково улыбнулся и добавил:

— А уж если очень круто тебе придётся и станет невтерпёж, прежде чем на что-нибудь решиться, начни считать. Сочтёшь до десяти, за это время голова-то и остынет.

Отец Поль осенил Жака крестом и сказал:

— Иди. Благословляю тебя!

Уходя, Жак бросил украдкой взгляд на портрет Фирмена и мысленно повторил своё обещание.