— Я когда на вокзал пошел, то не в свое старое оделся, а новое платье накинул. Похвастаться захотел, — горько вздохнул малец. — Но когда приятели меня в нем увидели, тут же барчуком обозвали. Беззлобно сначала-то. Подумали, что я у кого-то удачно одежей разжился. Стали спрашивать, где это я свой костюм достал. А я возьми и расскажи все как на духу! Что вы меня на воспитание взяли. Платье это купили, да в свой дом приняли. Что я теперь с воровством завязываю...

На минуту Сашка опять замолчал, заново переживая эти мгновения.

— В общем, побили меня. И сказали, раз я сам теперь всамделишный барчук, то вернуться к ним не могу. И дружить они со мной не будут. А примут взад, только если я от вас уйду. Как раньше стану на улице жить.

— И что? — спросил я. — Собираешься пойти у них на поводу?

Сашка замялся, отвел взгляд и тихо прошептал.

— Поймите, Григорий Мстиславович. Я ведь всю жизнь на улице. Не знаю ничего иного.

Тут он резко обернулся ко мне. В его глазах снова блестели слезы.

— Я и хотел бы вырваться. Но ведь и здесь меня не принимают! Дементий Поликарпович даже на порог при первой встрече пускать не хотел. Емельян Артемович вообще чуть ли не веником из квартиры своей погнал.

— Он потом извинился, — вклинился я в речь Сашки.

— Ага, — шмыгнул носом малец. — Просто с вами не хотел отношения портить. Еще и неизвестно, как в школе той будет, о которой нам Ольга Юрьевна говорила.

— Значит, сдаешься? — со сталью в голосе спросил я Сашку. — Первые трудности появились — и в кусты? Труса праздновать будешь?!

— Я не трус! — вскинулся малец и даже с кровати вскочил, ощерившись.

На соседней койке заворочался Арсений, сонно посмотрев на нас.

— А ведешь себя, как он. Тебе в ухо дали, условия выкатили, а ты вместо того, чтобы в ответ бить и свои условия ставить, сидишь здесь, как побитая собака, и ноешь! Еще и выполнить хочешь, что от тебя потребовали.

Может сейчас я и действовал жестко, но по-другому нельзя. Этап, когда нужно было мальцу скинуть эмоции, прошел. Дальше нужно принимать решения и действовать. И вот в такой момент проявлять слабость нельзя. Ни мне, ни ему. Ему — в первую очередь перед собой и бывшими приятелями.

— Небось и в обратку никому зарядить не смог? Еще и лицо подставлял, чтобы удобнее тебя колотить им было?

— Да как вы?.. — аж задохнулся Сашка от возмущения. — Да я Петьке дважды в ухо заехал! Он теперь неделю им слышать не сможет! А Акимке так в душу прописал, что он упал как подрубленный и больше встать не смог! И вообще — их семеро было, а я — один!

Арсений окончательно проснулся из-за перешедшего на возмущенный крик Сашки и сейчас переводил очумелый взгляд с брата на меня и обратно. А я в отличие от разошедшегося мальца наоборот — успокоился и стал смотреть на него с легкой насмешкой.

— Издеваетесь, да? — прошипел Сашка, даже в сумерках позднего вечера разглядев выражение моего лица.

— Нет. Рад, что ты перестал сопли распускать, — покачал я головой. — Теперь готов меня слушать? Или все же пойдешь на поводу у тех, кто тебе другом не является и зла тебе желает?

— Почему это они мне зла желают? — растерялся Сашка. — Просто позавидовали и все.

— Вот именно. Были бы друзьями, порадовались за тебя. И уж точно не стали бы заставлять все бросить и назад вернуться.

Мы замолчали, «переваривая» сказанные слова. Лично я думал, кому теперь поручить разузнать о том священнике и его проповедях. Второй раз Сашку я туда не пошлю.