— Бен, ты сам в этом виноват! Так не должно было быть. Мы оба хотели одного и того же. Мы оба любили одного и того же человека...

— Я ненавидел Лиама, Жасмин! Просто охренеть, как я его ненавидел! Я был рад узнать, что он сдох! Если бы не исчезновение лебединой песни, я бы плакал от счастья на его похоронах! Понимаешь? А? Я ненавидел этого человека! Жаль, что он раньше не подох!

— Жасмин, — почти шепотом сказал он. — Прости, прости. Я не в силах больше себя сдерживать. Я теряю контроль.

В неожиданно наступившей тишине слышно было только неровное дыхание Бена. А потом я произнесла жестким, незнакомым голосом, который будто и не принадлежал мне:

— С меня хватит, я выхожу из игры.

Я развернулась на пятках и вышла из номера, желая поскорее оказаться от Бена как можно дальше. Но мне пришлось вернуться в его номер, чтобы забрать свои вещи. Я старалась делать все как можно быстрее, на случай, если он решит пойти за мной и попытается уговорить не уезжать, ведь здесь и сейчас мне хотелось только одного — быть подальше от него.

Когда я открыла дверь, маленькая лошадка, испугавшись, спряталась под кофейный столик, но, видимо, узнав меня, она вылезла из своего укрытия и радостно помчалась ко мне. Я схватила сумку, а следом и коробку из-под шахмат Бена, чтобы поместить в неё лошадку.

Никем не преследуемая, я выбралась из гостиницы и дошла до машины. Но быстро ехать, увы, не получалось. Мне вообще пришлось ехать вслепую, поэтому я просто как можно чаще поворачивала, съезжая с главной дороги, в надежде, что тогда у Бена не будет шансов меня найти, даже, если он отыщет еще одну машину, чтобы пуститься за мной в погоню.

Когда, наконец, я почувствовала себя в безопасности, оказавшись на безлюдном участке дороги, я выключила двигатель. Я дрожала от отвращения, и сердитые слезы заполнили мои глаза. Как же я ненавидела Бена! Как он мог такое говорить о Лиаме?! Как он посмел?! О собственном брате?! До этого разговора я думала, что его настроение было связано с тем, как он расстался с Лиамом. Но теперь было совершенно очевидно, что он не испытывал никаких угрызений совести — даже толику печали по поводу смерти своего брата! Как же так можно? Не оплакивать потерю родного брата? Я пыталась уговорить себя, что Бен наговорил все это в горячке — он просто был зол на Лиама за то, что тот спрятал лебединую песню или умер...

Но в глубине души я знала, знала, что с Беном было что-то не так. Это было внутри него, и Лиам всегда об этом знал — именно по этой причине он не хотел, чтобы Бен приходил к нам в дом, участвовал в нашей жизни, именно по этой причине он и не хотел искать пути примирения с ним.

Вот каким Бен был внутри — мерзким, жестоким и практически бесчеловечным в своей холодности...

Я сидела в машине и думала, что же делать дальше. После его выходки, я понимала, что не хочу с ним иметь ничего общего. И уж точно я не желала помогать ему в поисках лебединой песни. Но ему была нужна лебединая песня для Хайди, и я чувствовала, что должна продолжить пытаться искать то место, где Лиам её спрятал, если не ради Бена, то ради неё. Правда, мне пришло в голову, что он вполне мог выдумать эту душещипательную историю про болезнь, чтобы обмануть. Но нет. Я не смогла себя в этом убедить. Он был так искренен, так убедителен... Он может быть черствым, бессердечным ублюдком, но по тому, как он говорил о ней, было понятно, что там действительно с Хайди творилось что-то неладное, и, что Бен любил ее. Так что, какой у меня был выбор, кроме как попытаться помочь ему?

Заставив свое тело двигаться, я вышла из машины и сделала несколько глубоких вдохов морозного горного воздуха, расправила плечи и взяла себя в руки. Вся суть была в том, что чем раньше мы найдем песню, тем раньше я смогу оказаться подальше от Бена и больше никогда с ним не встречаться.