– Иначе и быть не могло.

Ответ Вина был таким же уверенным, как и его руки на руле, и почему-то от этого на глаза набежали слезы.

– Почему ты плачешь? – Он полез в пиджак, доставая чистый белый носовой платок. – Держи. Любимая, не плачь.

– Со мной все будет нормально. И лучше выплакаться сейчас, чем потом.

Вытерев щеки пальцами, она взяла экстра-мягкий, супер-тонкий льняной квадратик и развернула его на коленях. Из макияжа для похода в церковь на ней все еще оставалась тушь, и ей не хотелось портить столь деликатную вещь, использовав по назначению… и все же Марии-Терезе нравилось держать этот платочек. Нравилось водить пальцем по рельефной вышивке его инициалов, В.Ш.ДП.

– Почему ты плачешь? – мягко повторил он.

– Потому что ты потрясающий. – Она коснулась буквы «В», выполненной незамысловатым шрифтом. – И потому, что когда ты говоришь нечто вроде «я люблю тебя», я тебе верю, а меня это пугает. – Она перешла к «Ш». – И потому, что я очень сильно ненавидела себя… но когда ты смотришь на меня, я не чувствую себя такой грязной. – Наконец, она коснулась «ДП», его фамилии. – Хотя, преимущественно потому, что из-за тебя я снова строю планы на будущее, чего не делала уже целую вечность.

– Ты можешь мне доверять. – Он снова нашел ее руку. – А что касается твоего прошлого, дело не в твоих поступках, а том, кто ты есть. Для меня важно только это.

Мария-Тереза вновь вытерла слезы, глядя на Вина, и хотя она смутно видела его красивое лицо, она прекрасно помнила его черты, так что это не имело значения.

– Тебе и в самом деле следует воспользоваться моим платком.

– Не хочу его испортить.

– У меня есть куча других.

Она вновь посмотрела на его инициалы.

– Что означает «Ш»?

– Шон. Мое второе имя Шон. Мама была ирландкой.

– Правда? – Глаза Марии-Терезы увлажнились еще сильнее. – Так по-настоящему зовут моего сына.

***

– Вы, два придурка, останетесь здесь.

Эдди с такой силой хлопнул водительской дверью, что грузовик пошатнулся, и пока он шел ко входу в «Ханнафорд», люди разбегались в стороны, убираясь с его пути.

Яйца Джима все еще болели. Сильно. Будто они перекатывались в граненом хрустале – все звенело и болело одновременно.

На соседнем сиденье Эдриан с отвращением на лице потирал плечо.

– Ублюдок сказал нам оставаться тут. Какого черта, он нас что, поучать решил? Да пошел он.

Джим выглянул в окно и заметил, как мимо грузовика прошла мать с ребенком на руках, посмотрела на его лицо и постаралась отойти подальше.

– Думаю, мы не в той форме, чтобы на людях показываться.

Эдриан потянулся и повернул в свою сторону зеркало заднего вида.

– Несмотря ни на что я великолепен… ого. Я…

– Дерьмово выглядишь, – закончил Джим. – Но ты, по крайней мере, сможешь идти прямо, если придется. А тебе не пора за драгоценностями?

Эдриан потрогал свой нос.

– Думаю, ты его сломал.

– А я, скорее всего, на всю оставшуюся жизнь остался стерилен. Твоя-то опухоль спадет.

Эдриан откинулся на сиденье и скрестил на груди руки. И они дружно глубоко вздохнули.

– Джим, ты можешь мне доверять.

– Доверие с неба не падает. Его нужно заслужить.

– Тогда именно это я и собираюсь сделать.

Издав какой-то нечленораздельный звук, Джим осторожно сменил положение на сиденье, чего его яички не оценили. Наконец устроившись поудобнее, он вновь стал наблюдать за людьми на парковке.