— А вон там, — Йосл указал на деревянный конек (кроме конька можно было разглядеть еще кусок некрашеной крыши), — ешива, туда ходят наши мальчики. Не самая суровая, в ту их не взяли. Слабоваты оказались. В их самой первой школе слишком боялись их перегрузить. Здесь, — сказал он с гордостью, — они учатся с семи утра до полседьмого вечера.

Они вернулись в дом через черный ход. Блейлип верил в то, что сойтись с человеком можно быстро, и жаждал коротких отношений — близких-близких. Но Йосл держался отстраненно — просто экскурсовод, — и надежда Блейлипа увяла. Йосл провел его через спальни, и Блейлипу снова почудилось, что перед ним риэлтор, клерк, агент турбюро. В доме было несколько полок с книгами, разумеется, исключительно религиозными, но ни одной картины; радио и телевизора тоже не было. Чувствуя, что он делает что-то почти запретное, Блейлип привез с собой фотокарточку Тоби восьми- или девятилетней давности: Тоби на корточках на лужайке перед Бруклинским колледжем, в коротких курчавых волосах поблескивает заколка, на ногах гольфы и мокасины, чуть видны трусы, полупрозрачная блузка, немного смазанная порывом ветра, в руке книга, название отчетливо различимо — Политология.

Он показал снимок Йослу:

— Однокашница.

Йосл уставился в стену:

— Зачем мне изображение? Я и так вижу жену каждый день.

Тоби повертела карточку, улыбнулась, вернула.

— Другая жизнь.

Блейлип сказал:

— Помнишь, мы смеялись, что было бы большим прорывом: то, что женщина, или то, что еврейка, — а Йослу пояснил: — Она когда-то говорила, что станет первой женщиной-президентом.

— Другие времена, другие шутки, — сказала Тоби.

— А как тебе твоя нынешняя жизнь? Правда нравится?

— А почему ты все время спрашиваешь? Тебе-то самому нравится твоя жизнь?

Блейлипу нравилась его жизнь, очень нравилась. Он чувствовал себя полноправным членом общества. Сам не понимая, зачем он это говорит, он брякнул:

— Здесь не над чем смеяться, все как-то слишком серьезно.

— Ты сказал, что это местечко, — возразила она.

— Я не смеялся над вами.

— Конечно, ты говорил всерьез. Ты думаешь, мы фанатики, простаки недоразвитые.

— Оставь человека в покое, — сказал Йосл тоном кассира, подсчитывающего дневную выручку, и Блейлип загрустил, потому что Йосл прошел через лагеря — почти все в этом городе, не считая парочки чудачек, вроде Тоби, либо сами побывали в концлагерях, либо были детьми лагерников. — Он чего-то ищет. Надеется найти. Не он первый, не он последний.

Правда этих слов — он-то думал, что его намерения надежно скрыты, — потрясла его. Проницательность лагерника была ему неприятна. Оскорбительна. Он рассчитывал на что-то вроде тумана, может быть, даже ностальгии по страданию. Его совершенно не вдохновили ни огромная банка с апельсиновым соком, ни системы отопления и канализации.

— Он мечтал о встрече со святыми, — сказал Йосл.

— Послушай, Джулз, — обратился он к Блейлипу, — я не святой, Тоби тоже не святая, мы не чудотворцы, и наш раввин не чудотворец.

— У вас есть раввин, — сказал Блейлип и вдруг почувствовал, что кровь прилила к лицу.

— Он не умеет летать. Мы приехали сюда изучать Тору. Идти своим путем, чтобы никто нам не мешал.

— Это все для мужчин, не для женщин. Для тебя, не для Тоби. Тоби была очень способной. Умела поставить задачу и решить ее…

— Не забывай, что она мать четырех сыновей, это тоже чего-то стоит, не одни университетские девицы строят этот мир, — сказал Йосл так миролюбиво, весело и рассудительно, что Блейлипу захотелось сбить его с ног — первая еврейская женщина — президент США в самом начале учебы спуталась с фанатиком и оказалась в плену его сомнительных представлений о благочестии, обрядовости и нелепых антипатий.