Я искал взглядом знакомые лица. Самым странным на этом празднике — моем, кстати говоря, — было то, что я почти никого здесь не знал. Я чувствовал себя будто мальчишка, который поступил в новую школу и, вконец сконфуженный, стоит во дворе, куда все вышли на перемену. Я так до конца и не поверил в поговорку, что друзья моих друзей — мои друзья. Если бы три четверти присутствующих сейчас в квартире исчезли с лица земли, мне бы от этого не было ни холодно ни жарко. Пока я вежливо переходил от группы к группе, Катберт представлял деликатно мне гостей: «Ты ведь помнишь о…», «Вы, конечно, знакомы с…». Я узнал, что здесь присутствует дама-модельер, продающая в бутике в Тайм Уорнер-Центр предметы одежды, изготовляемые из переработанных отходов, саксофонист из группы джазового андеграунда, который только что выступил в Карнеги-холле с классическим оркестром из пятидесяти музыкантов, а также сверходаренный писатель 22 лет от роду, у которого в издательском доме Кнопфа скоро должен выйти «один из самых захватывающих концептуальных романов за десяток лет». Мы не проговорили и полминуты, как он уже принялся рассуждать об авторефлексивной литературе и подробно излагать свой замысел — написать решительно постмодернистский вариант «Жизни и мнений Тристрама Шенди, джентльмена».

Тем временем приехала Эбби. Именно она вырвала меня из когтей нового воплощения Лоренса Стерна. На ней было платье из черного твида — очень изящное, ненавязчиво открывающее красновато-коричневые плечи под тонкой муслиновой накидкой. Если рассуждать беспристрастно, Эбби была далеко не самой красивой девушкой на вечеринке. Когда она пришла и я встретился с ней взглядом, я уже успел выпить два или три стакана и благополучно забыть, что мы делим кровать и ванную комнату, — разумеется, случайно, так как, несмотря на ее постоянные намеки, мне еще удавалось уговорить ее сохранить свою очаровательную двухуровневую квартиру в Сохо. На какую-то долю секунды я подумал, что вполне мог бы подойти и приударить за ней.

Запечатлев поцелуй на губах, она увлекла меня за собой, а потом указала на людей вокруг:

— Ну как, удивлен?

— Очень забавно. Я едва не выронил бутылку вина.

— Жаль, пропустила такое зрелище. Как мне бы хотелось тогда видеть твое лицо!

С этими словами она легонько ущипнула меня за щеку — один из тех поступков, которые совершала, желая позлить меня.

— Ты уже заходила к себе?

— Нет, самолет опоздал. Мне даже пришлось переодеваться в туалете аэропорта… Какая морока! К счастью, там была Мэрил и помогла мне. Свои чемоданы я оставила на входе.

Grosso modo Мэрил играла в жизни Эбби такую же роль, что Катберт в моей.

— Как мило со стороны Катберта, что он все это устроил, — произнесла она, окидывая взглядом салон.

Я понизил голос:

— Скажи, у тебя есть хоть малейшее представление, кто все эти люди?

— Нет, но, думаю, познакомиться будет забавно…

Эбби была способна слиться практически с любой средой и за несколько секунд завязать приятельские отношения с людьми, о которых ровным счетом ничего не знает. Чего про меня точно не скажешь.

— Ну, и как там Майами?

— Жарко и влажно, ничего нового.

— И все?

— Я ж без продыху! Из аэропорта в гостиницу, из гостиницы в студию… Ты даже себе не представляешь, как я спешила вернуться. И, подумать только, через два дня я снова уезжаю…

Эбби возвращалась во Флориду на фотосессию для знаменитой косметической марки. Даже на вершине своей неожиданной славы у меня всегда оставалась привилегия — возможность спокойно прогуляться по улицам так, чтобы мне никто не навязывался.