По вечерам длинные тени деревьев ложатся на долину. Шум Алазани убаюкивает прибрежные заросли. Далекие вершины еще белеют снегами, а внизу на крутосклонах уже зеленеет виноград.

И вдруг лавина обрушилась на Алазанскую долину. Багровое зарево поднялось над тутовыми рощами. «Грузинскому шелку не затемнить иранский!» Пламя перекатилось на города и деревни. По Алазанской долине поплыли тучные клубы дыма с удушливым запахом шерсти. Тревожный гул потрясал лощины и скалы. «Не смеет Кахети привлекать взоры Русии!»

Хищно бросились кизилбаши на богатую добычу.

Рушились стены, ломались балконы, летели камни, бревна, сыпались осколки. Протяжный крик о помощи. Жалобное блеяние овец. Злобный хохот и свист плетей. В огне и крови кипит ненависть, жестокость и беспощадность.

Так шах Аббас триумфально шествовал по пылающей Кахети, а за его конем сарбазы гнали обездоленный и порабощенный народ.

Азнауры, амкары, купцы, мелкие торговцы, крестьяне, люди различных положений и состояний поспешно угонялись, как стада, в Иран.

На перекрестках – трагические сцены разлук. Успевшие скрыться от облавы взбегали на выступы – в последний раз издали взглянуть на близких.

По дорогам скрипели обозы с награбленным. Ханы потворствовали грабежу. Но сарбазы не могли унести все с собой и продавали за бесценок владельцам обозов – тем же ханам. Торг шел на глазах обездоленных, оборванных, умирающих от голода грузин.

Толпы красивых девушек и женщин утопали в придорожной грязи. Их подгоняли угрозы, брань и щелканье бичей.

Видя страдания матерей, жен, невест, видя гибнущих детей, грузины с отчаяния бросались на мучителей, но, обезоруженные, гибли от озверелых сарбазов. Иногда, словно соскучившись, войска занимались бессмысленными убийствами, поднималась волна злодейства и насилия: детей отнимали от матерей и бросали под копыта коней и верблюдов. На всем пути валялись задушенные, заколотые, обезглавленные.

Обезумев, женщины сами бросали детей в реки.

Горный поток перекатывался красным валом. Отцы убивали сыновей и на их трупах закалывали себя. К зеленым берегам плыли обезображенные мертвецы. Синие пальцы, словно живые, цеплялись за цветущие кусты. По ночам женщины с распущенными волосами высоко подымали горящие факелы и протяжно выли, наклоняясь над убитыми. Багровые языки зловеще освещали пригвожденных к стволам. Тревожно ржали кони, кричали верблюды, втаптывая мертвых в разрыхленную землю.

На пути шаха Аббаса сарбазы складывали пирамиды из отрубленных голов. Тошнотворный запах отпугивал даже гиен. Только торжествующе кружились вороны.

На последнем перевале появились верблюды: на двух, нагруженных рваными полосатыми мешками, сидели в заплатанных чадрах Тэкле и мать Эрасти, на третьем – переодетый персиянином Горгасал. Сзади, точно догоняя иранское войско, скакал на породистом жеребце богато одетый Керим, посланный Георгием охранять Тэкле. За ним следовали под видом слуг арагвинские дружинники.

Керим громко расспрашивал, где найти хана Али-Баиндура. Кто-то из ханов объяснил Кериму, что шах-ин-шах вместе с ганджинским войском, шах-севани и кулиджарами направился в Карабах. Там Керим найдет Али-Баиндур-хана, он неотступно следует за картлийским царем.

Под чадрой Тэкле смотрела на несчастных грузин, и ее слезы смешались со слезами тысячи тысяч.

Древняя церковка без купола тяжело опиралась на четырехгранные столбы. Тишина. Через узкое сводчатое окно робко проникал лунный луч. Он скользил по пестрым щепкам рассеченных окон, по исколотым фрескам, по разбросанной незатейливой утвари.

На каменном престоле горели две свечи. Пьетро делла Валле оглядел церковь, и в памяти снова всплыло кровавое утро. Здесь, в потайных ризницах, укрылись бежавшие пленники. Плач детей выдал всех. Сарбазы вытащили беззащитных на площадь и перебили. Заступничество не помогло.