Особенно чувствовалось на майдане различие между истоптанным чувяком и бархатной обувью, вышитой бисером и жемчугом.

– Персидские мастера и подмастерья, – негодовал Папуна, – вынуждены на своих изделиях отражать не жизнь персидского народа, полную тяжелого труда и нищеты, а, угождая шахам и ханам, вымышленную жизнь, ласкающую взор роскошью.

И вот на серебре, на фарфоре, на кашемире, на керманшахских шалях, на калемкаре, на ярком сукне, на дереве, бронзе и изразцах изображены жизнь и подвиги шахов и ханов: поединки пехлеванов, пленение грифонов, удушение тигров, любовные сцены, пышные пиры и кейфы.

Подолгу простаивал Папуна у ковровщиков, медников, чувячников, калемкарщиков, ковачей, где работали дети, начиная с четырех лет.

Сокрушенно поглядывая на тощих «ящериц», Папуна ругал хозяина. Хозяин не смел отвечать дерзостью грузину, удостоенному внимания шаха, но ничего не изменял, стремясь как можно больше выжать прибыли из детского труда.

В пятницу, в полдень, Папуна в сопровождении Эрасти и Арчила появлялся на пыльных грязных улочках Ашхерабата, и тотчас из-за низеньких глухих стен, словно из щелей, высыпал на улицу рой детворы в грязных лохмотьях. С глинобитных стен смотрели, словно мумии, закутанные в чадру женщины. В калитках появлялись изнуренные голодом и работой мужчины.

Крики «ага приехал!», «ага приехал!» оглашали мрачную улицу. И Папуна, как когда-то в Носте, раздавал подарки, шутил и ласкал детей. Он почти всех знал по имени, помнил, кто когда родился, болел. Кричал на родителей, почему не моют детей, давал мазь от паршей, примочку для глаз, по очереди каждую пятницу отдавал беднякам жареного барашка и лаваш и втайне сокрушался, что личные средства ограничивают его желания.

Домой возвращался Папуна с опустошенным хурджини, опустошенным карманом и опустошенной душой. Он понимал, его благодеяния – капля в море. Папуна угнетала многочисленность нищих. Это было огромное полчище в грязных отрепьях, ютившееся в темных лачужках Ашхерабата, Гебраабата и других предместий Исфахана.

Однажды Папуна сказал:

– Эрасти, я хочу хоть одну пятницу провести в свое удовольствие. Спрячь мои цаги, отправь купать коня, сделай все, чтобы я остался дома.

И когда Эрасти охотно выполнил приказание, Папуна впервые обругал его. Поспешно натягивая цаги, Папуна продолжал сердиться:

– Безмозглый хан! Жадный купец!.. Послал за конем? А если бы я велел тебе поджечь шахский гарем, ты бы тоже выполнил?

Грузины знали, в пятницу Папуна нельзя беспокоить ни веселым, ни скучным разговором. Пятница – день страданий и размышлений. Желая порадовать и задобрить Папуна, женщины давали ему недоношенные платья, – доношенные он давно роздал, – мелкие монеты и остатки яств. Все это исчезало в необъятном море нищеты.

Али-Баиндур, под чьим надзором находились все грузины, не упустил случая донести шаху о похождениях Папуна, ибо никто, кроме шах-ин-шаха, не смеет благодетельствовать народу.

Шах, внимательно выслушав хана, приказал хранителю казны прибавить два золотых тумана к ежемесячному содержанию Папуна и спросил Али-Баиндура:

– Кто донес тебе об этом?

– Мой верный слуга, готовый умереть у порога шах-ин-шаха.

– Вели дать ему сто палочных ударов, дабы в другой раз он не разорял шахскую казну.

– Дядя Папуна, скорей! Отец зовет, Керим приехал!

– Если Керим приехал, пусть с дороги ляжет отдохнуть, – сумрачно произнес Папуна.

– Дядя Папуна, царица Тэкле исчезла!

Не надев даже цаги, Папуна вскочил и бросился к дверям. Но опомнился и, стараясь быть спокойным, вошел в комнату.

Георгий оглянулся на бледного взлохмаченного Папуна.

– Что, Папуна, сейчас тоже будем говорить о мирном возвращении? Тэкле погубили, с Турцией в договоре, азнауров совсем уничтожили… Квливидзе бежал в Имерети.