Перекрестился Лома и сокрушенно подумал: «Вот воинственные тушины издревле приняли христианство и были верными греко-восточной церкви, но теперь, после войн с персами и турками, утратили чистоту веры».

Религия тушин представляла собой смесь христианства, магометанства и язычества. Но это их не смущало. «Нам это подходит», – говорили они.

Потомки священников добились признания их деканозами – жрецами и, как прямые наследники служителей церкви, стали пользоваться властью и всеми выгодами своего звания. Образа, кресты, священные сосуды и другую церковную утварь, особенно саундже – сокровище с древнегрузинской надписью, суеверные и расчетливые деканозы тщательно скрывали в скалах или зарывали близ жертвенников в землю.

Деканозы в честь каждого святого сделали священные дроша – знамена, обвесили пики разноцветными платками и колокольчиками. Хорошо, что боевое знамя – алами – хранилось у хевис-бери – главы народа, иначе объявление войны тоже зависело бы от деканозов.

Но надзор за священными знаменами принадлежит только деканозам, и ему, азнауру Лома, конечно, надо было прежде всего задобрить сильных деканозов. От этого зависит успех дела.

Столица Кахетинского царства Греми возвышается у подножия гор, отделяющих Кахети от Шамхалата, на берегу речки Греми, впадающей в Алазани.

Один из древнейших городов Грузии, возникший до новой эры, Греми уже в IV веке был окружен мощной крепостью с башнями и рвами.

Недалеко от Греми притаился в тутовой роще монастырь Алаверди, резиденция митрополита – главы кахетинской церкви.

В древности в Греми была основана школа высших наук, откуда грузинские юноши и отправлялись в Афины приобщаться к источникам эллинской мудрости.

Теймураз, поглощенный заботами о сохранении царства, часто навещал монастырь святого архангела, где у гробницы царя Левана любил углубляться в мудрые размышления.

Пользуясь временным затишьем, он с увлечением предавался сложению стихов, записывая на вощеной бумаге руставелевскими размерами шаири и чахрухаули страстный спор свечи и мотылька, соловья и розы и дифирамбы в честь красного вина и алых губ.

Еще в Исфахане, приобщаясь к иранской культуре, Теймураз пленился возвышенными переживаниями «Лейли и Меджнун», и нередко под сенью старых чинар он перекладывал в грузинские созвучия «Лейли-Меджнуниани», поэму любовной тоски.

Вблизи монастыря высился каменный царский дворец с башенками, резными балкончиками, украшенными древними грузинскими орнаментами. Тенистые орехи и каштаны, обвитые плющом и диким виноградом, бросали прохладную тень, слева мраморные ступени спускались к реке, а перед покоями Теймураза фонтан вздымал высокую струю, и серебристая пена, падая, рассыпалась на каменном крылатом коне.

Но сейчас Теймураз сменил перо на меч и нетерпеливо ждал Луарсаба. Сегодня на военном совете он, Теймураз, в присутствии царя Картли объявит княжеству и высшему духовенству Кахети свой план войны с шахом Аббасом.

Напряжение нарастало давно: шах Аббас, отпустив Теймураза из Ирана, рассчитывал на полное подчинение себе царя Кахети. Но властный Теймураз не думал омусульманить Кахети, не думал выполнять волю шаха.

Теймураз не сомневался: шах Аббас будет мстить за непокорство.

И действительно, в одно осеннее утро из пограничного монастыря прискакали в Греми на верблюдах монахи и сообщили о движении войск шаха Аббаса на Ганджу. Один из монахов клялся, что идут несметные полчища персов, от рева верблюдов дрожит земля и от пыли караванов не видно солнца. Другой монах, бледный, безмолвствовал и только осенял себя крестом.

Разосланные в грузинские царства и княжества гонцы еще не вернулись.

Теймураз собрал кахетинские дружины, собрал всех, кто умел сидеть на коне и держать в руках оружие.