Даже Нелюдим любопытствовал и с некоторым недоумением оглядывался порою на Золотинку. Так миновали они Китовую улицу, оставив побоку и канаву, проложенную здесь под мостовой в трубе.

— Стой! — спохватилась Золотинка. От окрика Душегуб вздрогнул — как человек с нечистой совестью. — Стой! — повторила Золотинка спокойнее. И шест, саднивший плечо самым своим концом, скользнул, потому что напарник, застигнутый среди людоедских мечтаний врасплох, остановиться и не подумал. Золотинка цапнула сорвавшуюся палку рукой — не удержала, но с напарника сдернула. Ушат и палка брякнулись между ними на щербатую мостовую, помои взметнулись праздничным радужным пологом и брызгами. Золотинка только ахнула, когда, облитая сверкающей жижей, обезьяна трахнула Нелюдима по голове длинным тугим мешочком — взнеслось белое облако мела, и обезьяна, непристойно взвизгнув, исчезла. Не в шутку оглушенный, Душегуб только зевал да мутно озирался — лицо и темные кудри его, плечи — все было усыпано белым. Однако не успел он и рта закрыть, как несчастье было исправлено другим двуногим существом — нечто мохнатое, но со свиным рылом, пробегая мимо, ненадолго задержалось — несколько крепких затрещин и оплеух, пыль полетела столбом. Изрядно выбитый и почищенный, Душегуб взъярился, чуждый благодарности, но свинья, напоследок хрюкнув, затерялась в слегка уже обезумевшей в предчувствии безумной ночи толпе.

— Мы пропустили сточную канаву, — пыталась растолковать происходящее Золотинка. — Нам не сюда надо. — Не выдержав все же изумленного взгляда, которым принял ее рассудительную речь Нелюдим, она потупилась и скромно кашлянула в горсть. — Но я же сказал стой. Вот. Мы прошли канаву…

На штанах Нелюдима заметны были жирные пятна и Золотинка, наверное, выглядела не лучше, но позабыла это проверить. Объясняться особенно не приходилось: их толкали, поток людей стремился вниз, к сверкающей между черными домами прорези моря. Мальчишки скакали через бадью и через уставленную наискось по улице жердь. Продетая по противоположным концам бадьи сквозь отверстия торчащих, как уши, клепок, жердь лежала на соблазнительной высоте в полтора, от силы два локтя над мостовой.

— Если мы сейчас же не смоемся, нам хана, — коротко заключила Золотинка.

Они взялись за жердь лицом друг к другу.

— Значит так, — заговорила она наконец, возвратив себе самообладание. — Я, — показала на себя пальцем, как разговаривают с туземцами Людоедских островов, — иду впереди. — Те же пальцы изобразили шагающего через ушат помоев человечка. — Иду вперед. Ты, — пальцем в грудь Нелюдиму, он неопределенно кивнул, — становишься сзади, — и показала, где это сзади, чтобы исключить недоразумения. — Я иду. Ты за мной. Понял?

— Понял, — кивнул юноша, но с некоторым как бы сомнением.

— Сливаем помои. Возвращаемся на кухню. Договорились?

— Договорились? — бессмысленно переспросил юноша. Но она не стала обращать внимания на мелкие глупости, достаточно было и больших.

— Я поведу в обход. Иначе уже не пройти — куда! — Она кивнула, показывая на забитую народом улицу, там стояла повозка с хлебами и пивом.

Они взяли жердь и, бдительно друг за другом приглядывая, со всеми возможными предосторожностями бережно уложили ее на правое плечо.

Скоро пришлось остановиться, чтобы пропустить отряд конных витязей с корзинами на головах и с метлами вместо копий. Плоские корзины-щиты, подвешенные на пропущенной кругом шеи веревке, прикрывали грудь и левую руку бойцов, а на плетеных шлемах с прорезями для глаз красовались знаки родового достоинства: рваный башмак, срамные принадлежности одежды, тыква и даже подвязанная за ноги живая курица — она озадаченно, не понимая еще вполне весь ужас своего положения, квохтала и дергалась.