Вот взять хотя бы эту «Снежинку» леспромхозовскую, будь она трижды проклята!

Карпов поднялся из-за стола, подошел к окну. В окно была видна большая, зеленая вывеска с облупившейся краской. Он глянул на нее и дернул головой, словно пронзила от пяток до макушки острая боль.

Стояла раньше в Оконешникове церковь. Богатая, красивая церковь, на всю округу славилась: отпевать, венчать, крестить всегда сюда из ближних сел ехали. В тридцатых годах крест с колокольни свернули, попа сослали в Нарым, а в церкви сделали клуб. В шестидесятых, когда леспромхоз вошел в силу и понаехало много вербованных, — тесно всем стало в бывшей церкви, отгрохали новый очаг культуры, а старый отдали под орсовский склад. Колокольня без хозяйского догляда с годами прохудилась, стала протекать, и товары в складе начали портиться. Колокольню бы перекрыть, да и дело с концом. Но начальник ОРСа решил сделать по-своему. Решил он колокольню свалить. Дурное дело, как известно, не хитрое, если бы что другое, лет пять бы еще собирались, а тут как-то сразу и ловко спроворили. Нашли бригаду пришлых шабашников, и они шустро взялись за дело. Дня за два поотрывали доски, раздели колокольню, оставив лишь четыре толстых стояка и поперечные связки. Но тут случилась закавыка — то ли они деньги, еще незаработанные, не поделили, то ли характерами не сошлись друг с другом, короче говоря, причина неизвестна, а результат видели все: мастера передрались между собой, на следующий день помирились и дружно запили, а потом и вовсе исчезли из Оконешникова неизвестно куда. Стояла церковь все лето, безобразная и жутковатая, целясь в небо четырьмя серыми стояками. Пришлось начальнику ОРСа искать новых шабашников. Под осень он их нашел. Мужики походили вокруг бывшей церкви, позадирали головы и стали поднимать наверх инструмент. Оказалось, что свалить стояки не так просто. Только поднесут «Дружбу», а она, как по железу — звяк! — и цепь полетела. Пришлось шабашникам «Дружбу» отставить в сторону и взяться за поперечные пилы. Поширкают немного и рубят топорами, поширкают и опять рубят. Высохшее, окаменевшее дерево поддавалось с трудом. В то время еще жив был старик Тимохин, вечный плотник, так он с утра, как на дежурство, приходил, садился на лавочку возле магазина и смотрел на бестолковую, с криком и матерками, суетню шабашников. И чем хуже шли дела на верху бывшей церкви, тем злорадней усмехался дед Тимохин.

— Руки у работников из задницы растут, — шепелявил он беззубым ртом. — Сломать и то не могут, а уж срубить чо-нибудь путнее — говорить неча. Лишь бы деньгу схапать. Нет, ничо тут доброго не будет, раз без ума зачали. Кому она помешала, колокольня? Правда, что без царя в голове.

А ведь прав оказался ехидный дед, прав. Сейчас Карпов частенько вспоминал его слова и соглашался с ними.

Через неделю стояки до половины порушили. А потом позвали на помощь технику. Обмотали вокруг стояков толстые тросы, концы их прицепили к трем лебедкам и к четырем тракторам и по общей команде натянули. Выпрямившиеся тросы звенели, рев от тракторных моторов накрыл Оконешниково, стояки какое-то еще время крепились, дюжили, но вот к моторному реву добавился громкий треск, и они начали крениться на сторону. Сначала медленно, а потом быстрей и быстрей и вдруг перевернулись и стоймя грохнулись в землю. Пыль, щепки, доски — все поднялось вверх, как извержение вулкана. Но еще выше темного облака, возникнув, как будто из него, взмыл белый голубь. Отчаянно, быстро-быстро хлопая крыльями, он взвился в самое небо и исчез из глаз. Как, каким образом оказался он там, почему не вспугнули его раньше шум и грохот — неизвестно. Вслед голубю, свечой ушедшему в небо, полетел истошный, старушечий вопль:

— Господи, горе-то, бог нас спокинул! Это душа евонная, в голубе!

Над старухой смеялись, а она грозила темным, крючковатым пальцем и зло кричала, ломая тонкие, поблекшие губы:

— Попомните, попомните, когда слезами заревете!

Прошло еще несколько лет.