|
И вдруг посреди огромного луга, озаренного блескучим солнечным светом, показался маленький мальчик, сидящий на крашеной деревянной табуретке. На коленях у него стоял новенький баян, и от металлических ободков резво отскакивали солнечные зайчики. Мальчик поднял русую голову, прижмурился, счастливо улыбнулся и тонкими, ловкими пальцами стал перебирать клавиши. Негромкая, светлая и теплая мелодия поплыла над зеленым лугом, и когда Вася услышал ее и различил, он узнал в русоголовом мальчике самого себя, и ему до дрожи в руках захотелось подойти к нему и погладить по голове. Вася пошел, но мальчик, по-прежнему сидя на табуретке и по-прежнему перебирая баянные клавиши, удалялся дальше и дальше, пока совсем не растаял и не исчез на краю зеленого луга. Лишь некоторое время оставалась после него негромкая, теплая мелодия, но и она затухала, удалялась, пока не сошла на нет.
Вася дернулся, разлепил глаза и испугался — прямо над ним висело что-то длинное и черное. Он угнул голову, пытаясь руками закрыть лицо, и пальцы ударились об железо. Пощупал ими, огляделся и понял, что валяется под трубой на голом цементном полу, в узком закутке между печкой и стеной. Спал он в орсовской кочегарке, а как попал сюда из «Снежинки», вспомнить не мог. Выполз из закутка, прищурился от яркого света и притулился к обшарпанному столу. На столе тикал помятый будильник, тиканье его в пустой кочегарке раздавалось громко и медленно. Стрелки показывали половину второго. Середина ночи. До утра далеко. В животе пустота, голова раскалывалась. Вася вспомнил, что кочегар всегда оставлял заначку и засовывал ее в широкую щель между плахами на полу. Опустился на четвереньки, сунул руку, пошарил — пусто. Ткнулся головой в стену и долго так дыбал, дожидаясь, когда боль отпустит. Но она не отпускала, давила сильней и злей. Вася выполз на середину кочегарки и лег на пол. Но и так было худо. Дурея от боли, он потащился на улицу. Свет из низкого окна кочегарки падал на землю квадратом, его расчеркивали поперек темные полосы рамы. В деревне было тихо. Намаялась, нашумелась за день, теперь спит. Редкие звуки, похожие на вздохи, доносились со стороны бора — это ветер, приподнимаясь, шевелил верхушки сосен. Качаясь, Вася брел по пустой улице. Обхватывал руками ноющую голову, глядел себе под ноги, но земли не различал, то и дело спотыкался. Такие дикие боли у него уже были: и по опыту он знал — надо выпить. Тогда станет легче, все пройдет. Возле клуба запнулся и упал. Не поднимаясь, на карачках дополз до забора, прислонился к нему спиной. Качалась вокруг ночь, качались дома, качался прямо перед глазами магазин с ярко освещенной витриной. И сам Вася тоже наклонялся то вправо, то влево, шоркал фуфайкой по штакетнику. Свет витрины разрастался в большое пятно и придвигался ближе. Вася закрывал лицо ладонями, потом опускал их и опять видел витрину, расползаясь посреди темноты большим пятном, она приближалась. Боль влезла в шею. Давила, скручивала, трясла все тело и покрывала кожу гусиными пупырышками. Вдруг Васе поблазнилось, что земля под ним проваливается и он летит вниз. Вскочил на ноги, но его мотнуло в сторону, и он упал на бок. Снова вскочил. И боясь, что если упадет еще раз, то ему уже больше не подняться, побежал, мелко семеня заплетающимися ногами, прямо на витрину. Прижался к ней и увидел полку, задернутую белой занавеской. На этой полке, за этой занавеской, стояло вино. Стекло витрины холодило, в глазах ничего не качалось, и полка еще отливала зеленью свежей краски. Все было так близко. Вася снял фуфайку, приложил ее к стеклу между переплетами рамы и навалился плечом. Зазвякали осколки. Обрезая руки, он влез в магазин, сдернул белую занавеску и схватил первую попавшуюся бутылку. До крови ободрал губы, срывая зубами металлическую пробку, не слышал, как надрывался звонок — сработала сигнализация…
19
Мужиков было четверо. |
