— Прошу прощения, но вас это не касается, Карлсон! Попробуйте-ка эту скрипку, господин камер-музыкант, и скажите мне, хороша ли она. Она стоит своих риксдалеров.

— Очень хороша! — сказал профессор, взяв квинту и весело улыбнувшись.

— Всегда услышишь хорошее слово от человека понимающего! Говорить же об искусстве с этими (он хотел продолжать шепотом, но голосовые средства подвели его, и он закричал) пентюхами…

— Всадите портному удар ногой в зад! — закричали все хором.

— Послушай-ка, портной, ты не напивайся, а то нам нельзя будет танцевать!

— Рапп, ты следи за музыкантом, чтоб он больше не пил!

— Не приглашен ли я сюда для выпивки? Уж не скупишься ли ты, обманщик?

— Садись, Фридрих, и успокойся,— заметил пастор,— а то еще побьют тебя.

Но музыкант хотел во что бы то ни стало говорить о своем искусстве и, желая укрепить свое утверждение о превосходстве скрипки, он заиграл на квинте.

— Послушайте вы только, господин камер-музыкант, эти басовые звуки; ведь это звучит как небольшой орган…

— Пусть замолчит портной!..

Вокруг стола заволновались, и шум усилился. В это мгновение кто-то крикнул:

— Густав здесь!

— Где? где?

Клара объявила, что видела его внизу у дров.

— Скажи мне, когда он войдет в дом,— попросил пастор,— но не раньше, чем когда он будет дома. Слышишь?

Подают большие стаканы, и Рапп раскупоривает бутылки с коньяком.

— Что-то жарко стало,— заметил пастор, отказываясь от коньяка.

Но Карлсон уверял, что все обстоит как должно быть.

Рапп втихомолку уговорил всех пить за здоровье пастора. Вскоре он осушил свой первый грог, и пришлось готовить второй.

Через некоторое время пастор завертел глазами и начал жевать губами. Он, насколько возможно, пристальнее всматривается в черты лица Карлсона, чтобы убедиться, сохранил ли еще тот полное обладание собой. Но зрение его мутнеет, и он ограничивается тем, что чокается с ним.

В эту минуту вбегает Клара.

— Он в доме, господин пастор! — кричит она.— Он вошел!

— Нет, что это ты, черт возьми, говоришь! Он уже вошел!

Пастор забыл, о ком идет речь.

— Кто вошел, Клара? — спросили все хором.

— Да Густав же, понятно!

Пастор встал, прошел в стугу и привел Густава. Тот, застенчивый и смущенный, подошел к столу. Пастор приказал, чтобы его встретили с чашею пунша и с криками «ура».

— Желаю счастья! — сказал коротко Густав, чокаясь с Карлсоном.

Карлсон растрогался, выпил до дна и объявил, что ему доставляет удовольствие видеть его, хотя он и опоздал; затем добавил, что он знает, что двум старым сердцам особенно приятно его видеть, хотя бы и поздно.

— И поверь мне,— сказал он в заключение,— кто обращается со старым Карлсоном как следует, тот и от него увидит добро.

Эти слова не особенно подействовали на Густава, но все же он попросил Карлсона выпить с ним отдельно.

Наступили сумерки; комары кружатся; люди болтают; стаканы звенят; раздается веселый смех. То тут, то там в этот теплый летний вечер слышатся в кустах крики, прерываемые смехом, криками «ура», возгласами и выстрелами. На лугу тем временем стрекочет сверчок и трещит луговая трещотка.

Убрали со столов; надо было накрыть их к ужину. Рапп повесил между ветками дуба цветные фонари, которые он занял у профессора. Норман принес целую стопу тарелок. Рундквист опустился на колени и выцеживал из бочек пиво и водку. Девушки приносили на подносах масло, кильки, блины целыми стопками, целые груды мясных фрикаделек.