– Вы балуете её. Гастон, – с упрёком сказала госпожа Альварес.

Но тут она ошибалась. Вся жизнь Гастона Лашая состояла из подобных причуд: автомобили, угрюмый особняк возле парка Монсо, содержание Лианы, драгоценности на её день рождения, шампанское и баккара летом в Довиле, зимой – в Монте-Карло. Время от времени он жертвовал крупную сумму по подписке или покупал яхту, которую вскоре перепродавал какому-нибудь монарху из Центральной Европы, или финансировал новую газету, но всё это не прибавляло ему радости. Глядя на себя в зеркало, он говаривал: «Такого грех не обобрать». А поскольку нос у него был длинноват а глаза большие и чёрные, многие и впрямь считали его простаком.

Однако инстинкт прирождённого коммерсанта и чувство опасности, присущее всякому богатому человеку, надёжно оберегали его, и никому не удавалось украсть ни его жемчужные запонки, ни тяжёлый металлический портсигар, украшенный драгоценными камнями, ни шубу на тёмном собольем меху.

Гастон видел в окно, как отъехал его автомобиль. В том году в моде были высокие, заметно расширяющиеся кверху автомобили, где могли бы спокойно разместиться необъятные шляпы, в которых щеголяли Каролина Отеро, Лиана де Пужи и другие знаменитости 1899 года. Автомобили часто опрокидывались на поворотах.

– Тётушка, вы заварите мне ромашку? – попросил Гастон Лашай.

– Конечно, какой разговор! Садитесь, бедный мой Гастон.

Она сняла с продавленного кресла кипу иллюстрированных журналов, хранивших следы использования их в качестве диванной подушки, чулок со спущенной петлёй, коробочку лакричных леденцов, называемых почему-то «комми». Безутешный капиталист с видимым удовольствием погрузился в кресло, хозяйка внесла поднос с двумя чашками.

– Почему ромашка, которую готовят у меня дома, всегда отдаёт увядшими хризантемами? – со вздохом спросил Гастон.

– Ромашку надо уметь собирать. Вы не поверите, Гастон, но часто самую лучшую ромашку я нахожу прямо в Париже, на пустырях. Это совсем маленький, невзрачный цветочек. Зато вкус у него отменный. Боже мой, до чего же хорош ваш костюм, какой прекрасный материал! Чуть заметная полоска, что может быть изысканней. Ваш бедный отец обожал такие костюмы. Но, должна признать, не выглядел в них так элегантно, как вы.

При каждой встрече с Гастоном госпожа Альварес хотя бы раз обязательно поминала Лашая-отца, с которым, как утверждала, была знакома очень близко. Всё, что осталось от её старых связей, действительных или воображаемых, сосредоточилось теперь в знакомстве с Гастоном Лашаем и в удовольствии время от времени созерцать преуспевающего мужчину, расположившегося в её старом кресле. Под этим чёрным от копоти потолком Гастона Лашая встречали женщины, которые не требовали от него ни жемчужных ожерелий, ни солитеров, ни шиншилл и умели придать респектабельный тон беседе на самые скандальные и запретные темы. Когда Жижи было двенадцать, она уже знала, что бусы госпожи Отеро из огромного чёрного жемчуга «подмочены», то есть что они крашеные, но её ожерелье из трёх нитей стоит «полкоролевства», она знала, что знаменитое болеро с брильянтами Эжени Фужер – вещь совершенно никчёмная, что ожерелье из семи нитей госпожи Пужи тускловато и что никакая уважающая себя женщина не отправится, как госпожа Антокольски, на прогулку в двухместной карете, обтянутой сиреневым атласом. Жижи покорно прервала всякие отношения со своей подружкой по курсам Лидией Поре после того, как та продемонстрировала ей кольцо с солитером, подарок барона Эфраима.

– Солитер! – возмущённо говорила госпожа Альварес. – Девочке пятнадцать лет! По-моему, её мать сошла с ума.

– Но, бабушка, – пыталась защитить подругу Жижи, – ведь Лидия не виновата, что барон сделал ей подарок.