Занятые этой беседой, мы подъехали к дому, куда были приглашены.

Вы не поверите, дорогая маркиза, какую блистательную победу я там одержала. После измены Вальвиля вы, как и он, наверно, забыли, что я была очень хороша собой. Охлаждение возлюбленного налагает как бы клеймо унижения на красоту, которой он пренебрег. Покинутая женщина теряет в глазах посторонних не меньше, чем в глазах неблагодарного, который ее покинул. Сожаления и горечь искажают даже самые приятные черты, портят самое хорошенькое личико. От тебя ускользнуло сердце возлюбленного — и все другие сердца тоже кажутся тебе коварными, ты теряешь веру в свою прелесть и красоту, а вместе с нею — оживление и грацию. Но, к счастью, я не потеряла эту веру в себя, столь необходимую всякой женщине; легкий налет меланхолии только красил меня, он шел к моему грустному положению; ведь от меня именно и ждали меланхолии, она внятно говорила о глубине моих чувств, придавала им особенную прелесть, будила желание затронуть сердце и изгнать из него печаль; повторяю, горе мое шло мне на пользу, увидя Марианну, нельзя было не воскликнуть: «Ужели она покинута? О, боже! Какой же варвар, какой враг собственного счастья мог ее покинуть!»

Вы, конечно, помните, дорогая, что еще в те времена, когда Вальвиль любил меня, мне довелось побывать в доме могущественного министра, и, проходя через один из покоев, я услышала возглас: «Как хороша!» Слова эти произнес какой-то молодой человек весьма приятной наружности. Хотя я была тогда в смятении и тревоге, я обратила внимание на этого молодого человека. Почему? Просто мне всегда приятно было смотреть на тех, кто замечал меня, находил меня привлекательной, любовался мною. А между тем в чем состояла их заслуга? Ведь они просто отдавали мне должное, и только!

Едва войдя в гостиную госпожи де Мальби (так звали родственницу госпожи Дорсен), я сразу заметила молодого поклонника моей красоты. На лице его промелькнуло удовольствие, он сделал невольное движение, означавшее: «Какая радость! Я снова вас вижу!» Этот молодой человек был маркиз де Синери. В его благородном облике чувствовалась внутренняя чистота, внушавшая доверие; все его черты дышали чувством; взгляд, скорее мягкий, чем живой, и выражение тонкого лица говорили вещи, которые приятно слышать и на которые приятно отвечать.

В каком смысле «отвечать», спросите вы? Как! Неужели и вы тоже измените, Марианна?

А почему бы и нет, маркиза? Или одним мужчинам дана привилегия быть ветреными, неверными, непостоянными? И какая цена их доводам, их оправданиям? Они, видите ли, слабы; а мы-то, скажите на милость, неужто мы сильны? И хорошо ли, справедливо ли хранить верность изменнику? По-моему, это просто упрямство, и ничего более. Когда нами и овладевает любовь мы воображаем, что полюбили навеки: нам кажется невозможным отказаться от своего чувства или перенести его на другого; забыть неверного! Боже! Какой ужас! Нет, его надо любить вечно, оплакивать всю жизнь, горевать о нем до могилы; так мы хотим, так нам нравиться! К счастью, это всего лишь игра фантазии, и сердце развеивает ее незаметно для себя.

Вы ждете портретов гостей, собравшихся у госпожи де Мальби; но, право же, мне совсем не до того, чтобы забавлять вас описанием этих господ! Мы не можем думать о посторонних людях, когда наши мысли заняты, и не без причины, нашей собственной судьбой.