|
Сначала прибежал живший в соседнем номере Владимир Гольдман, который немедленно пригласил врача Анатолия Федотова. Тот сделал Высоцкому укол в сердце, потом стал массировать. Оксана и Гольдман. попеременно дышали ему в рот. И Высоцкий ожил. Как вспоминает О. Афанасьева:
«Тогда я услышала от него самые важные слова. Первое, что он сказал, когда пришел в себя: «Я люблю тебя». Знаете, я почувствовала себя самой счастливой женщиной в мире! Он никогда не бросался такими словами и говорил их далеко не каждой женщине. В тот день, видимо, он понял, что не сможет со мной расстаться, и принял окончательное решение… До этого все просил: «Оксаночка, не ревнуй! У меня для вас обеих, для тебя и Марины, всегда в сердце места хватит…»
Он долго не говорил мне о любви, наверное, не хотел связывать. Твердил, что как только я захочу уйти, он меня сразу отпустит, но тут же добавлял, что не представляет своей жизни без меня… Я понимала, что Володя разрывается между нами. По общепринятым меркам он ведь калечил мне жизнь. Ну что он мог мне дать? Роль второй гражданской жены? Я ведь даже не могла родить от него ребенка, хотя он очень хотел этого. Забеременела, но пришлось сделать аборт — не было гарантий, что ребенок родится здоровым…»
Как ни странно, но, едва оклемавшись, Высоцкий заявил, что концерты отменять не будет. «Выступлю прямо сегодня!» — заявил он друзьям. Но те встали на дыбы: понимали, что с такими делами не шутят. В итоге Гольдман отменил все последующие концерты и отправил Высоцкого через Ташкент в Москву. С ним полетели Оксана Афанасьева, Всеволод Абдулов, Анатолий Федотов, а Владимир Гольдман и Валерий Янклович пока остались: они должны были отправить багаж.
В конце июля в Ленинграде объявились вандалы, которые уничтожили в Летнем саду статуи, устоявшие перед всеми стихийными и социальными потрясениями. Узнав об этом, драматург Леонид Зорин написал строчки, которые стали пророческими: «Этот садистский акт вандализма надолго лишил меня равновесия. Я видел в нем вызов недостижимому, темный и безотчетный вызов культуре, поэзии, красоте. Нет, мировой процесс неделим, и нам еще суждено пережить время экстремы, столкнуться лбами с мстительным маргинальным подпольем, когда оно выйдет на свет, не таясь. Мир, до поры до времени скрытый, но рядом живущий и копящий ненависть, громко о себе заявил…»
Вернемся в Москву. Писатель Константин Симонов в те дни находился в больнице. В субботу, 28 июля, его навестил журналист «Литературной газеты» Наум Map. Газета собиралась в ближайших номерах опубликовать стихи Симонова о событиях на Халхин-Голе в 1939 году, и писатель должен был лично отобрать эти произведения. Журналист вспоминает:
«В точно назначенный срок я был у него в палате. Симонов — в привычной рабочей куртке. Неторопливо шагает по палате. На подоконнике — несколько свежих книг, на небольшом столе — фарфоровый чайничек для заварки. Мало кашляет. Отругал меня за цветы — сказал, что он не дама, и перешел к делам…
Чуть позже рассказал недавнюю историю.
— На днях под Сухуми заболела внучка: перитонит… Глухая ночь! Ребенка надо немедленно везти из селения в город. Я позвонил знакомым… И абхазцы, и грузины — верные друзья в беде: все сделали — вывезли, прооперировали, спасли девочку!..»
В Ставрополе зверствует банда братьев Самойленко. После своего первого преступления — убийства трех человек 6 июля — душегубы на время затаились: гуляли на заработанные кровавым путем деньги, продавали вещи убитых. А в конце месяца их снова потянуло на преступление. Местом его они выбрали детский сад № 60, что на улице Васильева, 32, куда ходили дети одного из бандитов — Юрия. Он и предложил нанести туда визит, сообщив, что в саду есть чем поживиться: мол, видел сам, какие там богатства. |