– Теперь командующий уж точно возьмет Каир, – пророчествовал аэродромный ефрейтор.

– Почему вы так решили? Хотя Каир, замечу, самое настоящее африканское дерьмо.

– Видел, как фельдмаршал метался по аэродрому, проклиная эту страну и угрожая зарыть в пески всю армию англичан. Живьем – в пески. А что вы хотите, это ведь не кто-то там, это – Роммель!..

– Всего лишь Роммель, – холодно заметил оберштурмбаннфюрер.

– Простите?.. – с интеллигентской вежливостью переспросил ефрейтор и был немало удивлен тем, что офицер СС ничуточку не смутился, наоборот, ответ его был таким же, только еще более резким:

– Я сказал, что это всего лишь Роммель, – почти прорычал оберштурмбаннфюрер, вспоминая при этом о ревниво-высокомерном отношении к командующему «африканцами» рейхсфюрера СС Гиммлера. – И не более того.

– Вам виднее, – сник ефрейтор, как бы говоря: «С эсэсовцами разве поспоришь?» Но даже в состоянии полного смятения нашел в себе мужество возразить: – И все же согласитесь: Роммель – это Роммель… По Ливийской пустыне он прошелся, как Наполеон. Так что впредь полководцы грядущих войн будут проходить по ней уже как Роммель!

– Прикусите язык, ефрейтор, – снисходительно процедил барон.

– Так говорит генерал, – с вызовом человека, глубоко оскорбленного недоверием, заявил аэродромщик.

Шмидт не стал отвечать ему. Дождавшись вместе с двумя другими офицерами из штаба Роммеля попутной автоколонны, он отправился навстречу палящему ветру, все увереннее прорывающемуся из глубин безжизненного пустынного нагорья.

«Все они здесь свихнулись на Роммеле… – яростно взвинчивал себя оберштурмбаннфюрер СС. – На Роммеле и Бонапарте. Весь африканский легион этот мясник, Лис Пустыни, сумел превратить в бонапартистский; не солдаты рейха, а корпус свихнувшихся бонапартистов», – ворчал он про себя, осматривая из кабины грузовика открывавшуюся голубовато-белую полосу Средиземного моря.

Если бы еще несколько дней назад он услышал подобное ворчание из уст любого из офицеров, наверняка съездил бы ему по физиономии. У Шмидта, бывшего боксера, это как раз получалось неплохо. Тем более что он редко сдерживался в тех случаях, когда считал, что пора пускать в ход «наиболее веский» из аргументов.

Но эта поездка в Берлин должна многое изменить. Собственно, многое начало меняться уже с той поры, когда Гиммлер назначил его командиром «золотого конвоя», под охраной которого находились машины с картинами и драгоценностями. Шмидт так и не понял, почему Роммель остановился именно на его кандидатуре. Уж кто-кто, а его, прирожденного, как считал тренер, боксера, трудно было заподозрить в любви к искусству, а тем более в знакомстве с ним.

«Впрочем, – вдруг поймал себя на этой мысли отставной боксер, – может быть, именно потому и была избрана твоя кандидатура, что Роммель знал: ты на какое-либо произведение искусства не позаришься, поскольку ни черта в нем не смыслишь! Если он рассуждал именно так, тогда все логично. Иное дело, что сама логика эта сомнительная, поскольку под рукой у меня всегда есть несколько очкариков, способных отличить произведение искусства от поделки ремесленника, – тем не менее ответ на свой вопрос ты получил».

А спустя несколько дней после этого назначения со Шмидтом возжелал встретиться начальник службы СД и гестапо при Африканском корпусе штандартенфюрер СС Цольке. Поначалу беседа вроде бы не ладилась. Штандартенфюрер говорил как бы ни о чем, а значит, ясно было: знакомится, прощупывает, выясняет его взгляды и проверяет на «устойчивость».