– Мне не выдержать, Леон!.. Я свалюсь с лошади, не проехав и лье… Я ночь не спала, я давно не тренировалась, я…

Она отвернулась, вытерла глаза. Брат взял её под локоть, повернул к себе.

– Ты просто-напросто гусыня. Ты прекрасно знаешь, что Туллия – настоящее кресло. Твоя добрая уродина Туллия, чубарая, как цирковой конёк, и то, что осталось от моей красавицы Ласточки, и Толстуха, и облезлая повозка, и нескладный Гэйян – уж не потому ли ты не хочешь ехать, что стыдишься нашего убогого кочевья?

Она вскинула руки ему на плечи, плача и смеясь:

– О нет! о нет! не стыжусь! Посмотри на мои штаны, проеденные молью! Повозка та самая?

– А ты думала, я купил Гэйяну новую? Та самая. Краски на ней не осталось ни миллиметра. Вся слезла, как кора с платана. Но брезентовый верх, какой ни есть, пока цел!.. Резиновые шины, по счастью, держатся. Когда ты устанешь, сядешь в повозку, а Туллию передашь Гэйяну.

Жюли вопросительно заглянула в рыжую лисью морду, в зоркие голубые глаза, больше не жёсткие и не угрожающие.

– Значит, я устану? – грустно сказала она. – Видишь, ты заранее знаешь, что я устану!

– Утверждать не стану, – кивнул Леон. – Но советую. Устань. Прогуляемся. Никого мы больше не удивим. Всё, что у меня осталось, – со мной. Я ничего не оставляю позади. Для меня, безусловно, дорога в Карнейян – дорога в один конец. Не знаю, можешь ли ты сказать то же о себе?

Он затянул потуже свой кожаный пояс, чтобы не подать вида, что ждёт ответа; но Жюли ничего не сказала.

– В путь, Жюли.

– Да… Где сделаем привал?

– Где скажешь.

Она улыбнулась столь неожиданным словам.

– Сколько времени по-твоему, мы будем добираться до Карнейяна?

Впервые Жюли увидела, как брат её выказал неуверенность. Он развёл руками, уронил их:

– Три недели… Три месяца… Всю жизнь.

Он прислушался к цоканью подков – соскучившиеся лошади били копытами о мостовую.

– Ты не находишь, Жюли, что это странное чувство – когда деньги есть, а дома нет, после того как дом был, а денег не было?

Эти скупые слова, надменный голос, дрогнувший большой нос, игра желваков под покрасневшими чисто выбритыми скулами были в глазах Жюли драгоценными знаками братского доверия.

– Мне надо перевести дух, Жюли, – добавил он тише. – У меня уже рёбра болят от того, что нет денег на овёс, на солому, нечем платить шорнику, кузнецу…

Жюли положила руку на руку брата, чтобы прервать излияния, которые знала наизусть. Рука отозвалась игрой мускулов под её пальцами, и она обрадовалась этой силе, на которую можно опереться.

– Солнце встало, – сказал Карнейян. – Мы двинемся самой длинной дорогой, Жюли. Чем длиннее дорога, тем легче она для лошадей, да и для всадницы. Нам будет лучше на маленьких просёлках с травяной обочиной. Гэйян знает окольные тропы…

Ноздри Жюли расширились, она вся подалась вперёд.

– Ты не предупредил папашу Карнейяна, что я тоже еду?

– Он это достаточно скоро узнает, – насмешливо заметил Леон. – Если б мы его заранее уведомили, он вновь обрёл бы вкус к переписке, лишь бы помешать тебе тронуться с места. Поначалу ты его изрядно стеснишь. Ему придётся куда-нибудь убирать из твоей голубой комнаты свои запасы соли, проса, сухарей – всё, что боится сырости и крыс…

Пока он говорил, память Жюли проходила под портиком, пробовала на вкус холод вестибюля, на ощупь вешала соломенную шляпу на оленьи рога… «Смогу ли я любить свой дом, достаточно ли буду любить двух моих Карнейянов, их молчание, их высокомерие, их аскетизм?» Она добралась до голубой комнаты, выцветшей от солнца под потолком с перекладинами.