Понятное дело, когда я добрел наконец до маленькой своей квартирки и вытащил на свет Божий серые тетрадки с записями, мне уже не захотелось с ними расстаться. Более того, я сел, включил настольную лампу и принялся писать, покуда Помбаль рассуждал о жизни из кресла напротив.

«Вернувшись домой, я молча сижу и вслушиваюсь в тяжелые аккорды ее аромата: запахи плоти, фекалий и трав, сотканные в плотную парчовую ткань ее существа. Странная любовь, у меня даже нет чувства обладания ею — да я и не хотел бы ею обладать. Мы словно соединились в самообладании, товарищи по оружию, по одинаковой стадии роста. Если говорить откровенно, мы надругались над любовью, ибо признали: узы дружбы более сильны и значимы для нас. Для чего я это написал? Только лишь из усердия, из желания высказать как можно искреннее все, что я знаю о мире, где был рожден и где делил минуты глубочайшего одиночества — минуты соития — с Жюстин. Ближе к правде мне не подобраться».

«Не так давно мы долго не могли увидеться в силу каких-то особенных обстоятельств, и я настолько истосковался по ней, что прошел пешком всю дорогу до Петрантония, лишь бы отыскать и купить бутылочку ее духов. Тщетно. Удивительно терпеливая барышня за прилавком позволила мне перепробовать все имевшиеся у нее в запасе ароматы, раз или два я даже обрадовался было находке. Но — увы! Постоянно чего-то не хватало — может быть, просто тела, запаха тела под легкою тканью духов. И только когда я в отчаянии помянул имя Жюстин, барышня тут же протянула мне искомый флакончик — мы, оказывается, пробовали его первым. "Что же вы сразу не сказали? " — спросила она так, словно я задел ее профессиональную гордость: весь Город — звучало в ее тоне — знает духи Жюстин, кроме меня, недоумка. Узнать их я так и не смог. Духи эти, кстати „Jamais de la vie“, оказались далеко не из самых дорогих или редких».

(Когда я принес домой маленький флакончик, обнаруженный кем-то в жилетном кармане покойного Коэна, призрак Мелиссы все еще обитал там в заточении. Я будто увидел ее сразу.)

Помбаль читал вслух длинный жутковатый отрывок из «Moeurs», озаглавленный «Кукла заговорила». «Случайность за случайностью выпадают на долю самца, но ни разу не знал я облегчения, каким бы испытаниям ни подвергалось мое тело — с моей же подачи. Я постоянно вижу в зеркале образ стареющей фурии, и она кричит: „J'ai raté mon propre amour, — mon amour а moi. Mon amour-propre, mon propre amour. Je l'ai raté. Je n'ai jamais souffert, jamais eu de joie simple et candide“».

Помбаль остановился и сказал: «Если он прав, тебе твоя любовь пойдет только на пользу», — и его фраза ударила меня, словно топор в чьей-то могучей и бездумной руке.

* * *

Подоспело время большой ежегодной охоты на озере Мареотис, и на Нессима вдруг снизошло магическое чувство облегчения. Он понял наконец-то: все, чему надлежит случиться, произойдет именно сейчас, не раньше и не позже. У него был вид человека, счастливо переборовшего тяжелую болезнь. Неужели это возможно: так долго и так нелепо ошибаться, даже если полагаешься при этом исключительно на интуицию? Долгие годы после свадьбы он повторял изо дня в день: «Я так счастлив!» — с фатальностью старческого боя дедовских часов, едва способного раздвинуть плотные шторы тишины.