– Отлично, – сказал шеф полиции. – Они шли пешком. Возьмем правее, срежем путь.

Хоть беглецам и удалось выиграть время, он ни секунды не сомневался, что настигнет их прежде, чем они перевалят через горы. Опыт многих и многих погонь был тому порукой. Жертвы сбивались с дороги, плутали в тумане, калечились, выбивались из сил. Рано или поздно он всегда настигал их, и тогда… Официальный приказ был, конечно, взять живыми, но Миллс никогда не мог устоять перед искушением распорядиться иначе. Они с Пастором так хорошо знали друг друга, что в такие моменты им и слов не требовалось. Достаточно было Миллсу кивнуть, чтобы толстый псарь все понял и шепотом отдал команду – односложную, но необратимую и смертоносную: «взять…» Зрелище расправы было Пастору отвратительно, он отворачивался и закрывал лицо полой куртки. А когда все было кончено, отзывал своих «собак» и награждал их похвалой и лакомством. К трупам не подходил, даже опознавать их предоставлял Миллсу. Миллс – тот смотрел не отрываясь, как зачарованный. А в рапорте достаточно было написать, что беглецы были вооружены и оказали сопротивление.

Они свернули с шоссе направо, на узкую дорогу, идущую прямо вверх по крутому склону. Не взошли еще и на сто метров, как Пастор уже обливался потом.

– Бомбардон, – пропыхтел он, – имей в виду, это моя последняя охота. Хрен ты еще меня затащишь в эти горы!

– Ты это каждый раз говоришь, и каждый раз идешь как миленький. Признайся уж, что любишь это дело.

– Терпеть не могу. И вообще, через полгода я выхожу на пенсию. Переберемся с женой на юг. И знаешь, кого я себе заведу?

– Нет.

– Кота. Здорового такого, ласкового кастрированного кота, чтоб сидел на коленях и мурлыкал. Ха, ха, ха!

На триста метров ниже Хелен и Милош услышали этот громовой хохот, подхваченный горным эхом, и остановились.

– Если он часто так ржет, – заметила Хелен, – можно не бояться, что мы их потеряем.

Ночь у обоих выдалась нелегкая. По совету Мели они переоделись, оставив у нее свои интернатские накидки, и сели в тот же автобус, что и Милена с Бартом неделей раньше. Устроились в уголку, в дальнем конце салона, стараясь не привлекать к себе внимания. Но не успел автобус тронуться, как – о ужас! – какой-то здоровенный мужик выскочил на шоссе и замахал руками, останавливая его. Шофер открыл дверь, мужик вошел в салон, а за ним жуткая свора человекопсов.

– Дамы и господа, без паники! – бросил Миллс перепуганным пассажирам. – Они вас не тронут.

– Будьте спокойны, – подтвердил Пастор. – Они у меня послушные, что скажу, то и делают. Как правило.

И стал рассаживать своих подопечных на свободные места.

Двоих, которых он называл «Хеопс» и «Тети», псарь усадил прямо перед Хелен и Милошем. Смотреть им в затылки было жутко, но и оторваться трудно. Казалось, в этих приплюснутых черепах и мозгов-то нет.

Дальше для несчастных тварей началась пытка. Их попутчики тоже страдали – от запаха блевотины, от частых остановок, от ледяного ветра, врывающегося в окна, – и путешествие казалось им нескончаемым. Но Милошу оно дало возможность сделать одно важное наблюдение, которое впоследствии могло пригодиться: все человекопсы, кроме того, который спал, привалившись к Миллсу, реагировали на приказы только одного человека – того, кого Миллс называл Пастором. Шефу полиции несколько раз приходилось прибегать к его посредничеству, когда ему надо было чего-то добиться от них: «скажи им то-то, вели сделать это…»

– Если б удалось его… как бы это выразиться… нейтрализовать… – задумчиво пробормотал Милош.