Никита бросил самострел – не до него – и, выхватив из-за голенища новый нож, всадил его снизу под подбородок лезущему на стену кешиктену. Как-то само собой все получилось.

На руку плеснуло теплое, мигом намочило рукав льняной рубахи, тут же прилипшей к телу. Под подбородком кешиктена лопнул надрезанный ремень шлема. Голова ордынца дернулась, шлем свалился, звякнув об оплечье, укатился куда-то. Следом из разжавшейся руки выпал кривой меч. На Никиту укоризненно глянули раскосые глаза.

«А ведь мы с ним одногодки», – мелькнула мысль.

Тело ордынца обмякло и потянуло за собой руку Никиты. Глаза кешиктена продолжали смотреть на него снизу, но сейчас это были уже не глаза, а пустые бусины внутри кожаных шелей век. Никита понял, что нож, зажатый в его руке, все еще торчит в голове ордынца. Он дернул, кровь хлынула сильнее, заливая рубаху, – и тут ему стало плохо.

– Эй, парень, не время блевать-то!

Неизвестно откуда, над Никитой возник Васька. Чекан в его руке плясал не хуже скоморошьего бубна. Одним ударом Васька отправил обратно лезущего на стену степняка, вторым перерубил веревку, привязанную к ордынскому штурмовому крюку, что вцепился в стену, словно железный паук.

Желудок выбросил последнюю порцию горечи – и тут прямо перед носом Никита увидел ордынский меч. Дорогое оружие, с рукоятью, отделанной серебряной насечкой, лежало в луже из содержимого Никитова желудка и крови своего бывшего хозяина.

«Плевать!»

Никита сглотнул, справился с мутью, плававшей перед глазами, подхватил меч, наскоро вытер его о порты мертвого кешиктена, выдернул из головы трупа нож, взял его в левую руку – и ринулся в битву…

Кузнец Иван перехватил руку ордынца, показавшегося над тыном, вывернул ее противосолонь и, отняв зажатую в той руке железную палицу, обрушил ее на шею хозяина.

Палица попалась знатная. Таких Иван доселе не видывал, хотя за свой век немало всякого оружия через свои руки пропустил. Тяжелый шестопер с зубчатыми перьями словно сам вел руку, требовалось лишь указать направление. Не рассчитав силушку, Иван жахнул со всей мочи по первому попавшемуся степняцкому шлему – а выдернуть не смог. Шестопер легко пробил железо и чуть не по рукоять вошел в череп кешиктена.

Звяк!

Звук пришел слева.

Узкий прямой меч отбил легкую ордынскую саблю и каким-то плавным, словно замедленным движением смахнул голову степного воина. Обезглавленный труп еще постоял мгновение на ногах, повернулся, словно ища потерянную голову, и, звеня доспехом, покатился вниз по всходам.

– Пошли, – сказал Ли, тонким платком вытирая лезвие меча. – Нам туда надо.

И показал глазами на проезжую башню. Иван отчаянным усилием с треском выдернул из головы трупа полюбившийся шестопер и кивнул:

– Пойдем.

Ли кивнул на оружие кузнеца.

– Хороший ланъацзянь.

– Чего?

– В переводе на ваш язык – дубинка, подобная течению реки. Оружие моей родины. Наверно, его бывший хозяин успел побывать там при жизни…

И, внезапно помрачнев, быстрым шагом направился к башне, огибая по пути трупы и группы сражающихся. Кузнец бросился следом – зашибут еще Линьку ненароком. Он хоть и дерется знатно, и вид при том делает, что весь из себя такой непробиваемый, а тоска-то в нем по убитым ордой соплеменникам сидит сурьезная. Через ту тоску погибнуть по дурости – раз плюнуть…

Таран вполз на мост, ведущий к воротам, прикрытым днишем подъемного моста.

– Пора, воевода! – гортанно крикнул Григол, но Федор Савельевич его не услышал, отбиваясь мечом сразу от двух насевших на него кишиктенов.