Через год от того дня не стало и Айры, а у Ирги и Василя в самом деле не осталось никого, кроме друг друга. Много воды с тех пор утекло, много случалось ссор и недомолвок, но в назначенный день они всегда нагребали угольков из устья печи, брались за руки и шли к кострам. Пока однажды в их дом не пришла откуда не ждали Беда.

Ирга сидела у окна и правила погнувшиеся от времени височные кольца на очелье. Кольца были простенькие, медные, хлипкие. Никогда они с братом не голодали, но и дорогого убора али шелкóвых тканей в доме не водилось. Она сидела и смотрела исподлобья на свою Беду. А та знай сюсюкала с Василем: то кисельку ему поднесет, то обнимет. Никак не уймется! Беда ходила уже с трудом, переваливаясь с ноги на ногу, как бокатая кошка. Немудрено: девятый месяц на сносях! А все норовила то посуде новое место, поудобнее, отыскать, то кашу сварить не как Ирге привычно, а как повкуснее. Беда носила имя Звенигласка. Голос ее взаправду звенел ручейком, особливо когда ятровь1 вечерами вышивала под окном, на том самом месте, где сидела нынче Ирга, и песня летела до самого края острова и стелилась над озером. Ирга ненавидела Звенигласку. А еще боле ненавидела чадо, которое та принесла в их дом.

Дело было недавно, и года не прошло. Лето выдалось холодное и дождливое, туманы густые и пахучие, а от сырости люд был зол и напуган. Это островные могут рыбой да морошкой промышлять! А коли погниет пшеница на Большой земле, сколько деревень останется без пищи! Потому, как слыхала Ирга, за озером случилось немирье. К осени меж селениями завелся разбойный люд, а нередко целые деревни поднимались и шли на соседей с железом: так страшен был надвигающийся голод. Что удавалось, забирали друг у друга силой и платили за отвоеванное не монетой, а горячей рудой. Совались даже в Гадючий Яр, да уходили несолоно хлебавши: дважды вороги не находили протоков, чтобы провести лодки, а раз плутали так долго, что местные успели собраться и встретить неприятеля вилами. Но то Яр, его сама матушка Жаба защищает. Другим же боги благоволили меньше.

В тот день, верно, небожители и Ирге не благоволили. Поздняя клюква едва успела покрыть дно новенького лукошка, сплетенного Василем. Брат был мастер на все руки, и рыжуха больше думала о том, как удобно легла на локоть ручка, чем о том, чтобы наполнить туес. И вдруг скулит кто-то. Да так жалобно! Какие уж тут ягоды?

«Никак, зверь в силках запутался», – решила девка и пошла на звук.

Знай она, что сделается дальше, бросилась бы со всех ног прочь! Но разве небесные пряхи открывают судьбу тому, кого обвивает их тонкая нить?

В камышах у протоки застряла лодчонка. Плохонькая, кривенькая, подтекающая. В Гадючьем Яре, где все жили рыбным промыслом, таких не держали даже детям, – смех, а не лодчонка! Уж не пристал ли к берегу кто недобрый?

Но подул ветер, посудина зачерпнула левым бортом воды, а камыши наподдали с правого, и лодчонка начала медленно тонуть. Куда уж тут думать? Плач стал маленько тише, но не умолк. Тот, кого принесло Лихо к берегу, не мог либо не хотел выбираться. Ирга облизала пересохшие губы и, осторожно ступая по кочкам, чтобы не увязнуть в топи, подобралась к камышам. Протянула руку – не достать! Отломила ветку и шлепнула ею по задравшемуся носу посудины.

– Эй, кто там? Зверь али человек? – как могла грозно спросила она.

Скулеж стих, а после на днище кто-то завозился, отчего суденышко лишь быстрее пошло тонуть. Ирга приказала:

– Вылазь! А не то хуже будет!

Но вместо того, чтобы подчиниться, человек (а Ирга уже не сомневалась, что в лодке прятался никакой не зверь) перевалился через борт и… целиком скрылся в реке. Только вода забурлила!

– Чтоб тебя Щур драл! – выругалась рыжуха и кинулась следом.

Чужаки Гадючий Яр не любили еще и за то, что причалить, не зная места, было никак неможно. Берега сплошь топкие, болотистые.