– Прямо не верится, – проговорила она, снова расплакавшись, и пристально взглянула мне в глаза. – Я ведь подумала, что вам все известно, что вы все уже раскопали. Иначе бы никогда не призналась. Я ужасно себя чувствовала все эти годы.

– Как тебе вообще пришло в голову брать всю вину на себя? Если уж кто-то решил проникнуть в дом, он все равно выпустил бы собаку. Или убил ее, обставив все как несчастный случай. Подумай, кто бы отважился забраться по лестнице в присутствии разъяренной немецкой овчарки, которая бешено лает и хрипит? – сказала я.

– Не знаю, не знаю... Может, и так. Но это был отличный сторожевой пес. И если бы тогда он оказался дома, злоумышленник вряд ли что-нибудь смог бы там сделать.

Она глубоко вздохнула, высморкалась в измятую салфетку и продолжила:

– В те дни я вела себя просто безответственно. Мне всегда очень доверяли, и это только все затрудняло, потому что я побоялась сказать им правду. И никто, кроме меня, не догадался связать между собой смерть отца и гибель собаки, а добровольно я признаться не решилась.

– Послушай, все давно закончилось, – возразила я. – Что сделано, то сделано. Не стоит убиваться до смерти. Ты же это сделала ненамеренно.

– Знаю, но результат ведь получился тот же самый, понимаете? – возразила она срывающимся голосом, а из уголков прищуренных глаз по щекам опять покатились слезы. – Он был такое дерьмо, а я его так безумно любила! Знаю, Грег ненавидел его за бесконечные придирки, а я считала отца необыкновенным человеком. И мне наплевать, кого он там трахал, такой уж у него имелся недостаток. Просто вся его жизнь оказалась очень запутанна.

Именно так и было.

Промокнув глаза бумажной салфеткой, она опять глубоко вздохнула и вытащила из сумки пудреницу.

– Почему бы тебе сегодня не отложить урок и не поехать домой? – спросила я.

– Наверное, я так и сделаю, – согласилась она, разглядывая себя в зеркало. – О Боже, настоящее чучело! В таком виде лучше нигде не появляться.

– Прошу прощения, что задела эту тему. Мне очень неловко... – сказала я.

– Нет, все в порядке. Никакой вашей вины здесь нет. А только моя. Думаю, теперь я просто обязана все рассказать своему психиатру. И он, по обыкновению, определит мое состояние как катарсис. Ведь он просто обожает такую чепуху. И скоро об этом, наверное, уже все узнают. Господи, вот и все, что мне надо.

– Послушай, Диана. Может быть, мне придется рассказать, а может, удастся и промолчать о том, что ты здесь сообщила. На самом деле я еще не знаю, как обернется расследование, но, думаю, это не должно иметь для тебя особого значения. Потому что, если кто-то решил убить твоего отца, он так или иначе сделал бы это. Таковы уж факты.

– Возможно, так оно и есть. В любом случае спасибо, что вы это сказали. Мне все-таки будет легче. В самом деле. Я даже не осознавала, каким тяжелым грузом лежит на мне это воспоминание, и только сейчас поняла.

– Ты теперь действительно в порядке? – поинтересовалась я.

Кивнув в ответ, она слегка улыбнулась.

Наше прощание заняло еще несколько минут, после чего Диана направилась к своему автомобилю. Проследив, как она вырулила со стоянки, я положила на заднее сиденье альбом, который она передала для Колина, и включила зажигание. Фактически, хотя я и пыталась ее и себя переубедить, Диана, вероятно, все же была права: если бы в доме находилась собака, посторонний бы туда не забрался. С другой стороны, был бы пес внутри дома или снаружи, живой или мертвый, все это вряд ли повлияло бы на судьбу Либби Гласс.