Теперь-то я, правда, пообвыкла, а поначалу так совсем тяжело было. Дома, в деревне, я сама хозяйкой была, ни у кого спрашиваться не надо было. Хочу - дома плиту затоплю, хочу - во дворе на очаге обед сготовлю. Мы с отцом не бедно совсем жили. Сад у нас большой, не заложенный еще, яблоками торговали, сидр делали. Не богато, конечно, о таком платье, что мне Картьен на свадьбу подарил, и не мечтала, но зато всегда спокойны были за завтрашний день. А тут не жизнь, а сплошное дрожание. Вот уволят завтра из суда, вот повысит хозяин плату за комнату... И камаргосы еще эти. Мы у себя ни о каких камаргосах и не слыхали почти. Знали, что они есть, и только. А здесь, оказывается, шагу нельзя лишнего ступить без оглядки, слово сказать боишься. Картьен так прямо зеленеет весь, как только речь о камаргосах заходит.

Но хуже всего - соседки. Они меня сразу же за что-то невзлюбили. Может, кто-то из них виды на Картьена имел, а я дорогу перебежала, а может, просто терпеть не могут нас, деревенских. Дома можно было бы просто плюнуть на всех и жить как ни в чем не бывало.

А тут - ну куда от них денешься? Кухня общая, плиту топит хозяйская кухарка. Раньше срока, как сегодня, встанешь - жди, пока затопит. Опоздаешь - ничего сготовить не сумеешь. Теснота, духотища, а деваться некуда. И эти задрыги только того и ждут, чтобы я что не так сделала. И давай тогда поливать грязью, будто шлюху последнюю. Первые месяцы я вообще каждый день плакала, а Картьен как увидит - злится. Говорю ему - давай уедем из города. У отца сад большой, работы на всех хватит. И слушать даже не хочет.

Да и не выход это, я же вижу. Какой из него работник? Слабый он, изнеженный. Здесь хоть пером скрипеть может, кое-что перепадает, а больше же он ничего делать не умеет. Даже табуретку вон целый год починить не может.

Так и не заметила я за мыслями этими, как до рынка добрела. Раньше-то, когда, бывало, с отцом торговать яблоками ездили, все удивлялась я на городских: такие вроде богатые, а скупые страшно. Все норовят подешевле купить. Сами в такой одежде богатой ходят, а за грош каждый так держатся, будто жизнь их от этого гроша зависит. А теперь сама до хрипоты торговаться могу, сама этот грош в кулаке зажимаю. Хожу между рядами и облизываюсь только.

С овощами мне повезло. Продавец - старикан такой, я его уже несколько дней подряд на этом месте видела - почти не торговался. Все, говорит, хватит с меня, распродаю поскорее товар и уезжаю. Слыхала небось про знамения-то? Я говорю: ну да, слыхала кое-что. То-то, говорит, страшное место ваш город, все под драконом живете. А сегодня, говорит, сам видел, как человека одного поутру на площади схватили. Так вот, этот человек про то кричал, что погибнет ваш город, что последний день сегодня наступил. Не к добру такие крики, говорит. Может, спрашиваю, он сумасшедший был, а сама чувствую, что у меня даже голос задрожал. Да нет, отвечает, не похоже, чтобы сумасшедший. И пришел издалека видно, одежда на нем какая-то странная. Да и о знамениях, опять же, весь город говорит, я сам позавчера свечение над башней видел. Вы тут, говорит, привыкли под драконом своим жить, а я даром что старый, а умирать пока что не желаю. Распродам вот все поскорее и уеду, ну его к лешему, дракона вашего. Еще пару луковиц напоследок мне за просто так подкинул.

Отошла я от него, а у самой даже ноги не гнутся, будто из дерева сделаны. Пока плакала, пока себя жалела да обиды свои вспоминала, совсем, глупая, про ЭТО забыла. А теперь оно вдруг как ожило, так и почувствовала, будто оно на груди у меня шевелится.

Я даже остановилась прямо на дороге. Народ идет мимо, толкают, а я и не замечаю. Тут еще, как назло, ребенок пихаться начал, он меня в последнее время постоянно в печенку бьет, так совсем невмоготу стало. И почему это все на меня, все на меня? Картьен думает, что длин он работает, что у него одного заботы. Какие у него заботы? Утром поел - и в суд. Пообедать заскочил - и снова в свой суд пером скрипеть.