— Отец!.. Отец! — обезумев от страха, закричал мальчик.

Он пополз, быстро перебирая руками, в густую I траву, но новый удар опрокинул его на спину, и ему показалось, что солнце ослепило его, а стоявшая рядом сосна рухнула на него и накрыла плотной темнотой…

— Что ты делаешь, бандюга? Нигматулла отпрянул в кусты, но, узнав голос своего товарища, пришел в себя.

— Ты же убил его, дурак! — зло выговаривал подскочивший бородач. — Чем помешал тебе этот мальчишка?

Нигматулла стоял бледный и дышал тяжело, как загнанная лошадь.

— Я сам не помню… — хрипло выдохнул он. — Этот звереныш обозвал меня вором!..

— Ты сам зверь — посмотри на себя!

— Ты лучше скажи, Кулсубай, где ты пропадал? — сурово оборвал Нигматулла.

Кулсубай присел на корточки перед мальчиком, стал вытирать подолом рубахи его окровавленное лицо, но в глубине леса послышались чьи-то голоса, хруст веток, и он выпрямился.

— Пойдем, а то нам несдобровать! — Нигматулла потянул его за рукав.

Кулсубай вздохнул и, не говоря больше ни слова, зашагал в лес следом за товарищем…

Они уже не видели, как выбежал на поляну Хайретдин и за ним еще двое мужиков. Едва старик увидел лежавшего в траве сына, как ноги его подкосились, он упал на колени и закричал в голос:

— Гайзулла! Боже мой!.. Сыночек!.. Да кто же это тебя?

Мальчик зашевелился и, не открывая глаз, испуганно забормотал, как во сне:

— Не убивай меня! Не убивай!.. Я отдал тебе все, хозяин горы!.. Не убивай!

Хайретдин заплакал, слезы брызнули из глаз, смочили бороду, падали на залитое кровью, распухшее лицо сына.

— О аллах! Чем прогневил я тебя? Чем прогневил тебя мой мальчик?..

Он причитал и раскачивался, как на молитве, горе его было безутешным. Два мужика, стоявшие рядом, подождали, когда он выплачет свои обиды, потом один из них, высокий, сутулый, опиравшийся на суковатую палку, сказал:

— Хайретдин-агай, перестань! Не забывай, что ты мужчина! И нужно быстро сладить носилки из веток и нести сына домой!

— А я бы сразу показал его курэзэ! — сказал низенький и рябой. — Знахарь найдет снадобье и вылечит Гайзуллу!..

— Где твой топор? — спросил высокий. — Я буду рубить ветки…

Он огляделся, увидел в траве топорище, нагнулся, чтобы взять его, но вместо топора поднял тряпичный узелок.

— Что ты там нашел? — спросил рябой.

— Какой-то камень, — ответил высокий и вдруг, развернув, сунул узелок в карман.

— Покажи, покажи, не прячь!

— Да чего ты привязался! На что тебе этот камень?

— А если это деньги — тогда на троих!

Голоса спорщиков доходили до Хайретдина глухо, как сквозь вату, пока он наконец, не догадался, о чем они кричат.

— Неужели вы не видите, что сделали с моим сыном из-за этого самородка? Вы тоже хотите, чтобы аллах покарал вас?

Он не успел договорить, как рябой бросился на высокого, и оба они повалились на землю. Они ругались, хватали друг друга за горло, рвали с треском рубахи.

— Вы сошли с ума!.. Выродки! Свиньи! — кричал Хайретдин. — Вы забыли про аллаха!..

Самородок переходил из рук в руки, и тот, кто завладел им, пытался убежать, но не делал и трех шагов, как другой сбивал его с ног, и они снова, хрипя и задыхаясь, катались по траве. Но вот самородок, выбитый ударом ноги, отскочил в сторону, упал прямо возле мальчика, и Хайретдин схватил его.

— Камень нашел Гайзулла! — закричал он.