— А! Здесь же и графиня де Суассон, — заметила с досадой герцогиня.

Результатом этого разговора, ведшегося с истинно женским искусством, явилось решение Лавальер немедленно вернуться в Париж с обещанием полной поддержки графу Монтестрюку.

А в Париже фон Штейнфельд после своего балетного выступления, где она танцевала с королем, уже вся была в мечтах о своем наступающем могуществе фаворитки. Сходным мечтам предавалась и Суассон, уверенная, что новая фаворитка всегда будет к её услугам. В этих мечтах не оставалось лишь места для пределов её честолюбия. И вдруг она узнала о возвращении Лавальер.

— Что же, — поразмыслив, решила она, — тем лучше. Я увижу, как эта Лавальер испытает унижение.

— Как знать, — возразил на это Шиврю (естественно, он обсуждал эту проблему с графиней), — может быть, вместо унижения получится торжество.

Олимпия улыбнулась. Указывая на проходившую мимо фон Штейнфельд, она произнесла:

— Вот весна, а то — осень. Весна всегда идет впереди.

Но к несчастью для Суассон баронесса была чересчур вспыльчива и не годилась для борьбы, где надо было расточать улыбки и кокетничать и где нельзя было побеждать без хитрых ходов. Захваченная врасплох возвращением соперницы, она не сумела совладать с собой, когда увидела, как толпа придворных вдруг почтительно расступилась на вечере у короля. Появилась Лавальер, взволнованная, но красивая, с беспокойством в глазах, но и с ненавистью во взоре.

Король почти инстинктивно двинулся навстречу той, вокруг которой слышался шепот одобрения. За исключением партии Олимпии Манчини, все любили Луизу Лавальер за её скромность и доброту.

Она поклонилась королю и произнесла дрожащим голосом:

— Я не могла устоять против желания возвратиться. Но мне достаточно одного взгляда вашего величества, и я уйду оплакивать свою судьбу…

Вздох прервал её слова. Она кротко взглянула на короля. Стало ясно: её власть была восстановлена.

— Мне постоянно было неприятно, — ответил король, подавая ей руку, — что вас долгое время не было среди этого окружения, где все о вас только и напоминало.

— Ах, государь, что вы! — прошептала она.

Улыбка осветила её лицо. Сердце короля дрогнуло: этот эгоист почувствовал, что он действительно любим. Он отвел герцогиню к окну и оживленно с ней заговорил. Придворные отошли вглубь зала. Вне себя от гнева баронесса горделиво вышла из зала.

— Ну, — шепнул Шиврю на ухо Олимпии Суассон, — не прав ли был я в своих предположениях?

— Эта Луиза так и лезет в святые… Но король, может быть, потом подойдет к баронессе.

— Разве вы не видели, что она ушла?

— Военная хитрость. Она это сделала, чтобы привлечь внимание короля.

В этот момент оркестр из двадцати четырех скрипок заиграл менуэт. Образовались пары. Все искали глазами фон Штейнфельд: она должна была танцевать с королем. На лице короля, оставившего Лавальер, отразилось неудовольствие. Вдруг открылась дверь и появилась баронесса. Дрожащим от гнева голосом она произнесла:

— Государь, я не войду в зал, пока другая из него не выйдет.

Все замерли и уставились друг на друга в немом изумлении.

— Несчастная, — прошептала Олимпия в отчаянии.

— Я думал до сих пор, — возразил король, — что здесь только я отдаю приказания.