— Ты чем занимаешься? — отрывисто и хрипло спросил он.

— Разве не видно? — ответил Лямин, робея всей его крупной фигуры.

— Мне не видно.

«Разуй глаза пошире», — хотел сказать Лямин, но побоялся, покорно пояснил:

— Ящики колочу…

— Зачем?

«О том начальство спроси — зачем?» — снова хотел ответить Лямин и опять побоялся: механику явно хотелось к чему-то прицепиться и начать ссору, может, драку. В руках был молоток, но один вид тяжелых сапог Тарабукина вызывал холодный озноб. Лямин склонился над ящиком.

— Лягушатник! — отрывисто крикнул механик и пошел к выходу.

«Почему лягушатник? — подумал Лямин, оторопело глядя вслед Тарабукину. — Чертовщина какая-то! По поселку свободно разгуливает сумасшедший — и никому ничего. А такой и задушить может, не успеешь пикнуть».

Работа настолько опротивела, что приходилось заставлять себя идти в мастерскую. Зима выматывала своей скукой. У Горбунцовых была та же скука.

Василий Никитич сдал еще больше, хотя и бодрился. Теперь он надевал мохнатую шапку с вытертым верхом, заскорузлый полушубок. Несколько раз на дню говорил:

— Пошел я, Лидея!

— Иди, родимый, иди. Проветрися, — каждый раз провожала его Лидия Егоровна.

Все это Лямина раздражало до бешенства. Однажды он сказал старику:

— Да иди! Что ты все спрашиваешься? Будто кто держит!

Василий Никитич с тех пор стал робеть Лямина. Притихла и Лидия Егоровна, суше относилась к нему, хотя и оставалась такой же заботливой.

С Тамарой Зарубиной встретиться не удавалось. К тому же по поселку поползли слухи, будто она попала в беду, скоро должна родить, а отец никак не сыщется. Лямин вспоминал красивого капризного парня и жалел, что тогда в парке не нашел его и не стукнул бутылкой.

Весной Лямин попросил Голикова перевести его из мастерской. Опять-таки что-то удерживало его в рыбацком поселке, хотя мог уехать. Директор задумался, и его веселые цыганские глаза уже не смеялись.

— И здесь не ко двору? — словно удивляясь, спросил он. — Ну да ладно, найду тебе работу.

Так Василий Лямин вместе с Нинкой Каношиной попал на Южный мыс.

7

Нинка длинной веткой обмахнула потолок, подмела пол. На окно повесила занавеску. Стало светлей и уютней.

Лямин сидел за столом, резал на газете сыр. Завтра приедут рыбаки, привезут рыбу, можно будет сварить уху, сегодня придется ужинать всухомятку. К сыру он еще открыл банку кабачковой икры.

За окном бушевала гроза. С каждым раскатом грома Нинка замирала. Худое, с рыжими крапинами лицо было бледно, остренькие плечи подымались.

— Садись, Каношина. Брось хлопотать, — сказал Лямин, испытывая удовольствие оттого, что он старший и может заботиться о ней. — Ну и фамильице у тебя! Ты в каком классе учишься?

— В восьмой перешла. А что?

— Ничего. Тангенсы-котангенсы изучаешь? Помню, бывало, и я…

Сильный удар грома заставил Нинку пригнуться. В оконное стекло хлестнул плетью сильнейший ливень. Сразу потемнело. Лямин оглядывал Нинку, одетую в потертый лыжный костюм, и усмехался.

— Как же там, в палатке, спать будешь? Со мной сидишь, и то сердце в пятки ушло.

— Вовсе не ушло, — заносчиво сказала Нинка и села к столу. — Как поутихнет, только меня и видели.