— Побереги себе, — не оборачиваясь, ответил Илья.

— Смотри, пожалеешь. И эпиграфы мог бы. «Человек — это звучит гордо!», «В человеке все должно быть прекрасно!» На любой случай подберу.

— Ты это всерьез?

— А что? Без обмана.

— Вот зверюга! — восхитился Генка. — Даже на пленке!

— Все честь честью.

— Купи, Генок, — сказал Илья, — у меня, знаешь, отвращение ко всяким пленкам. Это, наверно, с фотографии пошло.

— А мне зачем? — удивился Генка. — Я сам этих эпиграфов кучу наберу. Вот: один кинул — не докинул, другой кинул — перекинул, третий кинул — не попал.

— Так это же, Генка, пословица какая-то. Таких и я сколько хочешь знаю: мал бывал — сказки слушал, вырос, стал сам сказывать — морщатся.

— А ну вас! — с досадой сказал Гога. — С вами только время терять.

У выхода Кобяков бок о бок столкнулся с Ильей. Оба остановились, ожидая, кто первый пойдет в дверь. Илья в грязном ватнике, с красным, огрубевшим лицом. Кобяков рядом с ним выглядел женихом. Все тот же щегольской берет, на полусогнутую руку переброшена полиэтиленовая белая накидка, даже сапоги ухитрился не измазать глиной, — Илья попросту позавидовал такой аккуратности.

— Что-то ты, Коровин, обмяк, — с жалостью сказал Кобяков, пристально оглядывая парня. — И то, поступал сюда — думал: сладость какая! А тут хребтину гнуть, погодка некстати…

— Это ты зря решил — обмяк, — возразил Илья, в то же время презирая себя за то, что невольно постарался принять бравый, разухабистый вид: перед кем, зачем? — Это тебе кажется, придумал ты…

— Что я придумал? — полюбопытствовал Кобяков.

— Да все то, что обо мне говоришь.

— Занятно! Очень занятно. Значит, еще не собираешься удочки сматывать? Нет? Удивительно! Жизнь-то кругом какая! Как много интересного! Удивительно! Ну, оставайся. Скоро водку научишься пить, женишься на какой-нибудь бабе, детей куча будет. И вся недолга! А хорошая за тебя не пойдет, скучно ей будет.

Илья заставил себя рассмеяться.

— Откуда у тебя такая уверенность? И что ты хочешь?

— Я? — живо откликнулся Кобяков. — Да ничего не хочу. Не люблю неискренность, напускное. В этом, разве, беда…

— Врешь ты, Кобяков. Все врешь. Не знаю, отчего, но ты злобный и одинаковый. Я тебя сколько встречаю, и ты все одинаковый, вон как те столбы, что тянутся к поселку, все одинаковые.

Илья толкнул ногой дверь, пошел из столовой. Кобяков не отставал.

— Разговор с вами заинтересовал меня. — Кобяков неожиданно перешел на «вы». — Вы верите чутью женского сердца?

— Чутью? Не знаю… И не понимаю, к чему это?

— Разве? — насмешливо воскликнул Кобяков, и опять мелкими складочками собралась кожа вокруг глаз. — А вот Галя разобралась, поняла.

У Ильи потемнело в глазах: он прав, ничего не возразишь.

— Буду рад продолжить с вами беседу на эту интереснейшую тему, — крикнул Кобяков уже с дороги. — В более подходящем месте…

На дороге ждала его Галя…

Першина уже собирала бригаду. Прибыли первые самосвалы с бетоном. Куда не могли пройти машины, бетон развозили на тачках.