Медицина в Республике к этому времени из даровой стала умеренно платной, но качество весь двадцать первый век не давало сбоев, а на стыке столетий и вообще случился научный прорыв. Нет, собственно, наш с Ялинкой бодрый внешний вид имел к этому прорыву лишь косвенное отношение, как и общепенсионерское долголетие. Хотя маскироваться стало не в пример легче. Но вот российских — да и своих — ребятишек, получивших своё увечье внутри матери, начали не только успешно встраивать в реальность, но и конкретно лечить.

Нам с женой нормальный приёмыш не светил явно. Дело пенсионеров — воспитывать внуков. А что ради этого нужно только что не на Юпитер лететь — такое в учёт не принималось. Так что мы с большой охотой пошли по стопам других.

Нет, не вполне по стопам.

Когда мы увидели годовалую Ксению, Ксенечку, неподвижное белое тельце на белой простыне, не покрытое ничем, — этой весной стояла феноменальная жара.

Когда проследили за неподвижным взглядом тёмно-карих глаз: он упирался в чечевицу межпространственника, прошивающую собой облака перед тем, как взмыть вертикально вверх. Там, пройдя стратосферу и мезосферу, прорвав виртуальную линию Кармана, челнок вгрызётся своим ртом в шлюз космолайнера, как гриб-трутовик в кору дуба.

— Это гостия, — прошептала Ялинка. — Небесная гостья и странница.

Я кивнул. И дело решилось мгновенно.

После нехитрых формальностей мы привезли дочку в нашу речицкую «виноградную гроздь» — высотный кондоминиум с жилыми капсулами, подвешенными к центральному стержню, и гравилифт поднял нас на сто первый этаж. Вынули из нагрудного гамачка, уложили в кровать и впервые накормили из рожка молоком ручной турицы, пахнущим яблоками.

Окна в квартире были широкие. С высоты аистиного полёта виден был от края до края весь грандиозный Речицкий мегаполис, простирающийся от заросшего лесом днепровского берега до яблоневых садов. Да, многоэтажная застройка всё отодвигалась от речного обрыва — в страхе уронить себя вниз во время очередного половодья, когда Днепр, окованный высоченной балюстрадой из литого гранита, в который раз пытается залить луга левого берега и подмыть нерушимые скрепы правого. А со всех других сторон прямо к романтическим окраинным девятиэтажкам подступали плодовые сады. Вместе с водой они добывали из отработанных горизонтов свою собственную таблицу Менделеева. И, как говорили учёные, геотермальное тепло также.

С садами была особая история. Незадолго до мини-апокалипсиса речицким ботаникам удалось возродить почти исчезнувший сорт — так называемую антоновку полуторафунтовую, каждое яблоко размером в дыню-«колхозницу», — и расселить по окрестным садоводствам. Я отлично помню, как в ту осень сквозь радиационный контроль проскочил «Москвич-пикап», доверху груженный яблочными монстрами, и развернул торговлю. Большинство граждан прямо-таки шарахалось от машины, хотя хозяин клялся-божился, что антоновка чище чистого — и ни один дозиметр на неё не заверещал. Мама тогда взяла несколько штук, удивительно хрустких и душистых, просвеченных солнцем насквозь: откусить от них было невозможно — рот не открывался, приходилось резать на ломтики. Никто в нашей семье, между прочим, не умер раньше отведенного природой срока. Я так и вообще подзадержался на этом свете.

В большинстве своём антоновки стояли все в плодах до тех пор, пока их не срывало декабрьским ветром. (Октябрь насыщал плоды солнечным мёдом, а ноябрь, изрядно к тому времени потеплевший, лишь добавлял сладости.) Трудно было удержать домашнюю скотину, чтобы она их не ела, крестьян — чтобы не скармливали ей дармовое. Судя по всему, пользовались паданцами и бродячие собаки.