- Верно, но может статься, что вы сами же потом и раскаетесь. Все же не на перекрестке стоять. Каждый вызов будет выездом на войну.

- Знаю. К этому я готов.

- Не торопитесь. - Трубин, казалось, поставил целью отговорить Демина, заставить его отказаться от своего решения. - У этой войны куда больше поганых сторон, чем может показаться на первый взгляд.

- Война есть война. - Демин бодрился.

Он не хотел выдать командиру своих колебаний, чтобы тот ни в малой мере не усомнился в смелости нового подчиненного.

Трубин посмотрел на Демина долгим изучающим взглядом. Ему хотелось понять, насколько искренен в своих рассуждениях лейтенант. Если это обычное бодрячество - оно пройдет само по себе. Если проявление глупости, неспособности видеть и понимать правду - уже другое. Человек, который принимается за дело с завязанными глазами, быстро разочаровывается и пугается, едва повязка спадает.

- Вы так думаете?

Демин пожал плечами. Трубин усмехнулся.

- Давайте рассуждать. На войне и у вас, и у противника одинаковые права на выстрел.

Кто первым пальнет, тот и выиграл. На войне с автоматом в руках можно смолить налево и направо, если хочешь нагнать на противника страху. У нас таких прав нет. Стрелять первыми на поражение нам не позволено. Палить очередями для устрашения - значит, нагонять шухер на весь город. Короче, мы все время над провалом. Переходить его можно только по узкому мостику, который нам оставляет закон.

Шаг вправо, шаг влево - и сразу поднимется шум. Пузатые чины, которые ни разу не бывали в деле, но знают законы, станут судить-рядить. Может, разборки и обойдутся, но нервов потянут изрядно.

Демин был сбит с толку.

- Не понимаю, товарищ полковник, мне что, не давать согласия?

Глаза Трубина хитро заискрились. Он взял со стола коробку с трубочным табаком "Золотое руно", открыл крышку, понюхал.

- Не думал, что ты сдашься так скоро.

На "ты" он перешел быстро и незаметно.

- Я не сдался, но вы...

- Я обрисовал то, что ждет тебя и всех нас на самом деле. Без слов о том, что наша служба нужна обществу, каким почетом она будет окружена. Об этом тебе расскажут другие. У нас проповедников хватает. Только ты им особенно не верь. Никаким почетом мы не будем окружены, и все, что станем делать, ляжет на наш страх и риск.

- Спасибо, понял.

- Не пугает?

- Нет, даже интересно.

- Тогда еще одна деталь. Все, что мы будем планировать, не должно утекать наружу.

Ни с начальством, ни с кем-то другим ты не должен говорить о планах. Я не верю в то, что за хорошие деньги нас не подставят. И не в том беда, если те, кого мы хотим взять тепленькими, смоются. Хуже, если они будут знать об операции и приготовят сюрприз.

- Я не трепач.

- Кстати, как ты относишься к смертной казни?

- В смысле?

- Сейчас ее предлагают отменить. На правительство давят европейцы, наши демократы-гуманисты. Говорят, жестокостью нельзя победить преступность.

- Попустительством тем более.

- Тогда мы поймем друг друга.

За все время службы в армии и в милиции это был второй откровенный разговор с начальниками. Первый раз с ним открыто говорил полковник Рожков и вот теперь Трубин.

Во всех других случаях ему вещали о высоком предназначении службы, о необходимости верно служить обществу, власти. При этом никто не осмеливался говорить, что интересы общества и власти далеко не всегда совпадают, что чиновники все больше становятся столпами криминала, заботятся о себе, своих интересах.

Трубин незаметно сменил тему.

- Восточные единоборства? - Он спросил с интересом. - Как у тебя с ними?

- Карате немного.

- Это хорошо, что немного.

Демин впервые услыхал такое от профессионала и удивился. Обычно все, с кем он сталкивался, уверенно говорили, какие преимущества дают человеку навыки рукопашного боя.