– Ты заметил, Паша, что Тунгус ее часто Славой называет? – ухмыльнувшись, спросил Соломон Пашку.

– Ну да, а что? Просто сокращенный вариант.

– Сокращенный-то сокращенный… Это Слава у нас был сокращенный, то есть измененный! – Соломон красноречиво посмотрел на него. – Это бывший мужик, понимаете? Станислав Байкальский. Транссексуал. Мечтал стать девчонкой, ну мы и… помогли ему, с помощью Машины, конечно. Да, было и такое… А что? Он сам хотел. А вы что, шовинисты, что ли?

Сармат, ухмыльнувшись, посмотрел на Пашку:

– А ты уже небось познакомился с этой особой поближе, да?

– Нет, – отрезал тот. Слава-Милослава… Вот не подумал бы!

После этого разговор сменился темой о том, как скоро они вернутся домой, что будут делать дальше, кто сперва примет душ, а кто позвонит родным или «реально» напьется, и так далее. Отправить их по своим мирам обещали на следующий день, пока, мол, не позволяло военное положение ну и, собственно, статус свидетелей и пострадавших в том числе. Жизнь еще не полностью вошла в свое привычное русло, но, кажется, все шло именно к этому.

Правда, Лиза вовсе не была рада тому, как все закончилось, ведь Гельмут навечно остался в Машине. Соломон, конечно, пытался успокоить девушку, подавал ей намеки, что со временем сможет вернуть ее возлюбленному тело, но она ему особо не верила, ведь прежнего доступа к Машине у Соломона уже не было. Он и так еле успел убрать со стены в Стеклянной башне огромное лицо Циммермана, и общение с ним теперь было затруднено даже через Пашку. Никто пока не знал, что с этим делать, оставалось лишь надеяться на лучшее.

По уже довольно темному небу пролетел метеор, за ним еще один, чуть поменьше. Молчание затянулось. И тут Пашка вспомнил об одном очень важном деле…

– А вы говорили, Федор Вениаминович… – Он запнулся, подбирая слова. – Ну, типа, вербуете меня… к себе. Это так? Вы серьезно тогда говорили или просто меня от дархан… ну… отмазывали? Я хотел сказать, что…

Хорошавин внезапно рассмеялся:

– Помнит ведь, а! Не забыл! Да, Паша, было такое дело, чего уж там. С одной стороны, проявил ты себя в общем-то неплохо. Человек ты надежный, вот только обучить надо многому, а вообще…

– А с другой стороны, ты хоть и не посвят, но знаешь уже слишком много, – пояснил сержант. – По тебе машинка для стирания памяти просто плачет!

– Да ладно тебе, – поморщился капитан. – Хотя доля правды тут есть, Паша.

Пашка замер. Его сердце снова было готово выпрыгнуть из груди.

– Сам-то ты как? – спросил Федор.

– Я… Я готов! – встрепенулся Пашка.

Сармат прыснул:

– Он готов, видите ли! Ну-ну. Ты же даже в армии не служил!

– Ну и что? – попытался возразить Пашка.

– А вот я в полтора года гадюку загрыз, понял? – заявил сержант. – Я с детства готов был, все подтвердят. Потом, уже в пять лет, залез на крышу трехэтажки и…

– Чего? – опешил Пашка. – Гадюку загрыз?

– Ну да. А что тут такого? А ты что, не можешь? Странно, странно. – Сармат демонстративно выпятил нижнюю губу. – Вот и я об этом.

– Да нет, погоди, ты сказал, что в полтора года гадюку загрыз… – Пашка нахмурился. Тот «таблеточный» Сармат, заставивший его охотиться на трилобитов, говорил то же самое, но Пашка не мог знать этого факта о жизни сержанта, он был уверен! Как же так? Как это было возможно? Значит, те персонажи у реки не были лишь плодом его воображения, «взбодренного» действием таблетки? Значит, его разыграла… сама Машина? М-да, как все сложно…

– Ну, было дело, об этом все знают, – пожал плечами Сармат.