Филипп Демьянович склонился над доской.

– Но это абсурд! Я делаю рокировку и увожу короля в безопасное место. Вам угрожает вилка.

– Я жертвую одну за другой две фигуры, зато вскрываю вашу защиту…

В быстром темпе они обменялись несколькими ходами, и Филипп Демьянович уверился, что белый король зажат в углу и обречен.

Что особенно удивило – Арсеньев ни разу не посмотрел на доску, играл вслепую. Филипп Демьянович проверил, не висит ли перед ним зеркало или какой-нибудь блестящий предмет, в котором отражается стол. Но подследственный сидел, упершись глазами в древние ходики, без стекла на циферблате, с позеленевшим маятником, мерно отсчитывавшим секунды.

– Вы играете чертовски хорошо! И для вас это еще один минус.

– Почему?

– Не станете же вы убеждать меня, что тренировались в подземелье? В полной темноте и без партнеров.

– Мне нужно было чем-то занять мозг, чтобы не тронуться р-рассудком. Сначала увлекся вычислениями, научился быстро и без ошибок перемножать четырехзначные числа. Но это показалось мне однообразным, тогда я вылепил из р-размоченных сухарей шахматы и стал играть. Однажды мои шахматы съели крысы, и новые я делать поленился, стал р-разыгрывать партии мысленно… все р-равно к тому времени на складе уже не было света…

Филипп Демьянович сел за стол, сердито полистал папку.

– Вы жалуетесь на амнезию, и вместе с тем у вас феноменальная память!

– Это память иного свойства. Я склонен полагать, что моя голова нарочно впитывает все это, – Вадим небрежно махнул рукой в сторону шахматной доски, – чтобы заполнить пробелы, которые образовались после того, как я напрочь забыл свое прошлое.

– Ну хватит сказок! – оборвал его товарищ Медведь и нажал кнопку электрического звонка. – Я вас выслушал и вижу, что правду вы говорить не хотите. – Исподлобья зыркнул на вошедшего конвойного: – Увести!

Вадим безмолвно поднялся со стула и вышел. Конвойный, гремя сапожищами, последовал за ним.

Когда дверь закрылась, Филипп Демьянович подошел к ширме в дальнем углу кабинета и отдернул ее. За ней обнаружилась еще одна дверка, совсем небольшая. Она приотворилась, и из соседних служебных апартаментов шагнул человек с высоким лбом и колючими проницательными глазами. Его лицо претендовало бы на привлекательность, если бы не жесткий излом губ.

Это был член коллегии ГПУ и по совместительству начальник Особого отдела Генрих Ягода.

– Все слышал? – спросил Филипп Демьянович.

– Дословно.

– И что скажешь?

– Хитер, шельма! В расход его… чего тут сопли жевать?

– А не перегнем ли палку? Опять же газеты о нем писали… – Филипп Демьянович тронул пальцем скомканный номер «Иллюстрированного курьера». – Что скажет мировая общественность?

Ягода засунул руки в карманы форменных брюк, покачался, переступая с носков на пятки.

– С каких это пор ты стал миндальничать, Филипп? Забыл, что в стране творится? Мы еще два месяца назад громили банды Пепеляева на Дальнем Востоке! На нас весь мир точит зубы: и англичане, и японцы, и поляки… Знаешь, сколько всякой шушеры они каждый день к нам забрасывают!

– Знаю, – вздохнул Филипп Демьянович. – Не надо со мной политинформацию проводить, сам ученый.

– Ну а коли знаешь, то и делай выводы. Что касается мировой общественности, то она про этот экспонат из кунсткамеры давным-давно забыла. Ее сейчас больше ультиматумы Керзона да речи Кулиджа волнуют. А вообще… он проходит по твоему отделу, так что я тебе не советчик.

Ягода удалился к себе в кабинет, оставив коллегу наедине с сомнениями.